Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наденька хмыкнула раздраженно, но, впрочем, и загадочно, то есть как бы неоднозначно хмыкнула, мол, поди знай, что я имею в виду. Или уж это он Цуканова наслушался? Андрей Владимирович обернулся к Наденьке как будто бы за уточнением, и она уточнила:

— Не умеет ваш Цуканов себя вести в приличном обществе. Дикарь прямо какой-то!..

Андрей Владимирович промолчал. А что спорить-то? Дикарь он, конечно, и есть…

— …Нам говорят: урбанизация, алкоголизм, наркомания, проституция, разводы, развал семьи, — забил их там всех этот дикий, необузданный Цуканов, — мол, без этого не обойтись, если хотите модернизировать производство, оживить экономику, технологию вывести на новый качественный уровень, это, мол, неизбежное зло, сопутствующая гнусность, присущая современному индустриальному обществу, погнавшемуся за прогрессом, и имеет международный, всеобщий, стало быть, характер. Чушь! Глупость! Бред и провокация! Можно и нужно иначе! А если дать народу родное, свое. Той же молодежи… Почему мы должны вечно в хвосте у Запада плестись, рабски копируя его достижения и просчеты? Есть другой путь, наш, более нам близкий и естественный… За свободу надо платить! Но какой ценой?

Андрей Владимирович ушам своим не верил. Прямой эфир, прямой эфир!.. Газеты, которые читала его жена и в которые он и сам, конечно, заглядывал, ни за что не поместили бы такого материала, газеты только пугали — проституция, наркомания, произвол, судебные ошибки, сталинские репрессии, самоубийства детей, фашисты — газеты все понимали и объясняли, не обнажая, впрочем, корней, а если и обнажали ненароком, то не глубоко, ровно на столько, чтобы можно было все списать на недавние десятилетия застоя, словно кто-то другой в них жил, в эти десятилетия, а не те же самые, сегодняшние люди. А у Цуканова, оказывается, был какой-то свой поворот, своя сермяжная правда, свое толкование всего, но только Андрей Владимирович до конца никак понять его не мог. Вот что он, болезный, орет, надрывается? На тезисы уже перешел:

— …За кем идет молодежь, тот и хозяин положения, тот и победит! С народом, лишенным исторической памяти, можно делать все, что вздумается! Подвергая эрозии сознание и дух юного поколения…

— Юродивый какой-то, ей-богу! — прошептала Наденька сзади. — А я, Андрей Владимирович, кажется, понимаю теперь, зачем вы в рок-клуб… Врага надо знать в лицо? За этим ведь?.. За этим, признайтесь!

И она, что ли, туда же клонит, к врагам народа и все такое прочее? А хоть и за этим он в рок-клуб их! За тем, чтобы в лицо знать!.. Андрей Владимирович не отвечал ей совершенно нахально и смотрел молча в ждущие ее глаза. А потом и вообще взял да и повернулся к телевизору. Есть хотелось зверски. Голова раскалывалась от усталости. Да, врага надо знать в лицо. Только кто враг из них, а кто друг? И не Наденька, конечно, ему враг, не Борис Юдин… Все они говорят и злятся, спорят, делают вид какой-то — все с чужого будто голоса, из чужих рук берут и лают потом, да нет, тявкают, отрабатывают кинутую кость. Цуканов и вправду небось крайний, но он хоть мыслит сам. А почему крайний? Кажется, Наденька так его окрестила мимоходом… Когда родина в опасности, когда она на краю, может быть, и нужны они, крайние люди с их крайними мерами и суждениями? Как знать, как знать… Неужто на роду им всем написано так вот кидаться из крайности в крайность? Вот не чужой он ему, этот Цуканище, лихой рубака, удалой, смелый, и многое в нем понятно, близко, созвучно. Не враг же, нет! Но и не друг все-таки…

— …По-вашему получается, что вся наша культура — это хороводы, сарафаны, лапта, церковь, малиновый звон да тройки с лентами и бубенцами, — гнул уже свое Влазов. — А где же место культуре советской? Да ведь только Октябрь и открыл полностью для народа нашего и великую русскую литературу, и музыку с живописью, и театр… И почему у вас все только русское, русское, русское?.. Почему если памятники, то обязательно церкви?.. Где великие идеи интернационализма? Да и в церкви эти ваши пускают, между прочим, далеко не всех…

— А вы, батенька, не частите, не частите! — прервал его Цуканов. — От того, что я со своими товарищами церквушку, другую, третью от грязи и срама очищу, отреставрирую, приведу в божий вид, от этого Советской власти не убудет. И от того, что я, русский, прежде всего о своем, родном, а уж потом об общечеловеческом пекусь, от этого, пожалуй, тоже большой беды не будет. Вы еще про опиум для народа забыли… Только стоит ли противопоставлять?

— Стоит! Не забыл! Помню!.. — выкрикнул Влазов в запале.

— Это вы умеете… — согласился Цуканов смиренно. — Патриотов интернационализмом бить, дореволюционное — послереволюционным, русское — нерусским… Тут вы про то, что человеку иногда одной ногой на этом, другой на том берегу постоять охота, про терпимость свою тут забываете. Тут вы однозначны, одномерны, непримиримы. «Либо-либо» вам подавай, «или-или»!..

— Да не об этом, не об этом сегодня нужно говорить с молодежью! — вырвалось у Влазова с болью даже, с надсадой. — Я не хотел, но вы просто меня вынуждаете… Какие церкви? Какие тройки?.. И вообще я вас, кажется, понял теперь окончательно. Это такие, как вы, в приснопамятные времена все непривычное, незнакомое, не совпадающее с вашим одномерным интересом к хороводам и бубенцам, представляли как чужое и чуждое, а дальше — механизм прост — как враждебное, и не просто враждебное вам, но враждебное народу… Вы и вам подобные очень любят поговорить от имени народа, порассуждать, что ему, целому народу, вредно, а что полезно, что дружественно, что враждебно. Генетика? К черту! Народу это ни к чему. Кибернетика? В продажные девки империализма ее! Узнаете свою терминологию? По-вашему, ведь хоть трава не расти — одним сеном веков надо питаться, засушенной, так сказать, травой. То есть вам бы все памятники, храмы, кресты да молитвы… Что вам до того, что страна идет вперед, ушла уже? Вам бы всё новое, живое, движущееся запретить, остановить, урезонить, загнать в угол, в порошок стереть… Я часто сейчас думаю, как же он выглядит, враг перестройки? А сегодня наконец понял: у него ваши черты!

— Да ну вас, ей-богу!.. Что с вами вообще разговаривать?.. — совсем вразнос, видно, пошел Цуканов и махнул даже на писателя рукой.

— А наха-а-ал-то, наха-а-ал!.. — не то возмутилась, не то восхитилась Наденька.

Она права — не созрел еще, конечно, Цуканов для парламента… Что с него вообще-то взять? Дворовое воспитание, уличное… Опять же гувернанток ему не досталось, все кончились ко времени их бурного детства. Андрей Владимирович не понимал только Влазова: он что, не чует, что ли, что его «враг перестройки» жутко смахивает на тех приснопамятных «врагов народа»?

— Ребята! — обратился Цуканов прямо в объектив, и ведь дали же на весь экран его наглую рожу, укрупнили. — Не слушайте вы их! Нужна вам история, нужна здоровая музыка, истинная, а не массовая культура, и от нас, взрослых, ничем вы не отличаетесь, и родина у нас с вами одна, и мир, и жизнь. И все это нуждается в защите — мир, память, родина, жизнь. И без вас нам одним не справиться. Мы вас очень ждем! Мы на вас рассчитываем!.. Нам нужны ваши светлые головы, ваши чистые души, горячие, как говорится, сердца, ваши сильные руки. Ох, как нужны! Вот телефон, вот наш «Зодчий», где вас примут, дадут дело по душе и объяснят, что почем…

Он и вправду откуда-то из-под стола достал лист бумаги — домашняя заготовка! — с коряво выведенными цифрами телефонного номера. Вот ведь мерзавец, и это учел, предусмотрел!

— Ну хорошо, — снисходительно улыбнувшись, запоздало проговорил Влазов, а может, как раз и решил пустить в ход свое сокровенное, убийственное. — Пусть будет все так, как вы и настращали тут, хотя, конечно, без преувеличений и перехлестов у вас не обошлось, и в жизни, конечно, существуют и другие социально-культурные силы, ниши, другие варианты гражданского и духовно-нравственного выбора. И все равно пусть, пусть уж… Но, может быть, раз вы вообще все знаете, может быть, скажете нам, что делать? Куда податься? Где буйну голову приклонить?..

— Знаю, что делать! — вгорячах, должно быть, ответил Цуканов и зашуршал еще какими-то своими бумажками. — Скажу! Только сначала несколько слов о многовариантности духовно-нравственного выбора…

Но тут на телеэкране появилась заставка, а после диктор извинился и тревожным, суровым голосом, как будто война, стал читать сводку штормового предупреждения. На Ленинград, оказывается, дули северо-западные ветры, грозил сильный подъем воды в Неве — выше, значит, ординара, и все спасательные силы города приводились в боевую готовность.

— Пора уже, — взглянув на часы, сказала Наденька и выключила телевизор. — Пойдемте подвергать эрозии свое сознание, сердце и дух, что ли?

Они дошли до раздевалки, и Андрей Владимирович помог Наденьке, как истинный джентльмен, — не то что Цуканище! — надеть плащ и сам уж оделся, как что-то вдруг остановило его, что-то будто дернуло, тряхнуло изнутри. Он извинился и побежал наверх, назад в учительскую, схватил там с полки классный журнал своего восьмого «Б» и коряво на каком-то случайном листке бумаги, попавшемся под руку, записал адрес сына Цуканова. Телефона у них не было. А то этот грубиян Цуканище в гости приглашает, а адреса, мерзавец, не дает!

Билет лежал в боковом кармане куртки, и Грушенков то и дело трогал его через тонкую водонепроницаемую материю. Неужели он сейчас покажет свирепым дружинникам эту бумажку, и они не станут его хватать за руки, перегораживать ему дорогу, а просто приветливо взглянут, расступятся, как стражники какого-нибудь средневекового города в кирасах и касках, отставят свои острые алебарды, пропустят? До Рубинштейна было рукой подать, но он, занеся к себе домой свой и Славкин портфели, по-быстрому пообедав в счастливом одиночестве — во всяком случае без Маргарина! — на кухне и, наладив перед зеркалом свой взрыв на макаронной фабрике, вышел заранее и двинул пешком, чтобы прочувствовать момент, подготовиться к предстоящему событию. Впрочем, если бы этот билет в рок-клуб достался ему годом раньше, он, может быть, шел бы туда с бо́льшим трепетом или вообще умер бы от счастья на полдороге. А сейчас что? Ну интересно было, конечно, ну сбудется наконец-то давняя мечта идиота, ну увидит своими глазами то, что раньше лишь слышал с покупаемых у Борика кассет… Но что-то безвозвратно уже ушло, свежесть какая-то, как уходило у него всегда, становясь доступным, как в детстве с игрушками: сначала, когда в магазине, на сияющей витрине, хочется, хоть плачь, — мам, купи, ну купи, ну пожалуйста, ну что тебе стоит, ну обещала же! — а потом, наигравшись, бросишь ее сгоряча, постылую, и не глядишь даже в ту сторону. Он, конечно, пробовал воспитать в себе постоянство, пытался, например, увлечься одной какой-нибудь группой, схватился как-то за «Сюжет», пофанатировал недельки две, сходил на три их концерта, покричал «браво» с галерки, потолкался в толпе расфранченных группи у служебного входа этого ДК, где «Сюжет» бацал свои четыре разрешенных ему тогда песенки вперемежку с полуголыми тетками из «Супер-варьете», взял даже два автографа, — пробился, дорвался, — у бас-гитариста и у ударника, на программке черкнули размашисто и торопливо, и уж красный тоненький галстучек ему сварганили — опять же Борик за пятерку — точно такой, как у всех сюжетовцев, у поклонников, значит, у фанов, даже девки у них такие носят, но быстро вдруг остыл к этой рок-группе, к забойной этой команде. Какими-то они примитивными, придурковатыми ему показались в своих — под старину — цилиндрах, великоватых на маленьких-то вертлявых головках, со слащавыми словами песенок — про ка-ка-какую-то ты-ты-тысячу улыбок на пятом, не то на третьем этаже, про ко-ко-кока-колу, которую они пьют каждый день, — да и кретинизм это, ей-богу, таскаться на одни и те же выступления, орать в зале, как на стадионе, изображать из себя забывшего все на свете, кроме «Сюжета», табуном бегать за кумирами, совать эти несчастные программки на подпись дрожащей от глупого счастья рукой, вежливо, подобострастно вызнавать, какие у группы планы на будущее, что еще споют, где собираются дать очередной концерт и не предвидятся ли гастроли… Ну, добился бы он в конце концов, что сюжетовцы приняли бы за своего, перепадали бы и ему контрамарки, какие он видел у самых активных группи, чтобы в зал, значит, входить не по билету, не за деньги, а со спецвхода для своих, — небось они эти контрамарки у себя дома над кроватью вешают и млеют, на них глядючи, — ну и тусовался бы с ними, перезванивался, пачкал бы стены аэрозольной несдираемой эмалью — мол, «Сюжет», «Сюжет», «Сюжет»… Ну и что? Грушенкова это почему-то не устраивало. А почему, он толком и сказать-то не мог. Не его это, и все! Скучно как-то. Тоска зеленая. Все наперед известно. Ага…

Странно, но инстинктивно он боялся почему-то помять этот листок плотной глянцевой бумаги, словно его шансы попасть в рок-клуб резко упали бы, помни он, значит, билет. Так что снова пришлось его доставать из кармана и придирчиво разглядывать в отсветах витрин, и ранних рекламных огней похмуревшего в ненастье Невского. Машинально в который уж нынче раз Грушенков отметил про себя: ряд четырнадцатый, место пятое, начало в девятнадцать ноль-ноль… Что-то ветер, однако, разгулялся. К наводнению, что ли? В угрюмом вечернем небе низко над городом проносились свинцово-фиолетовые облака. Душа, как вспоминал, болела за Славку. Хорошо, что не было дождя! Фонари еще не зажигали. И тревожно замирало отчего-то сердце, словно уходило в пятки порою, когда он отвлекался капризной мыслью от предстоящего посещения рок-клуба.

Он мельком взглянул на часы и вобрал голову в плечи, подумав, что, наверное, очень со стороны похож на черепаху. Холодный ярый ветер дул в спину, толкал вперед, подгонял. Вязаная шапочка, натянутая до бровей, не спасала. Мерз чувствительный к холоду затылок, и казалось, что и без того всклокоченные, примятые, конечно, шапкой, но готовые в любую секунду распрямиться волосы встали на нем, как на волке, дыбом. Времени, конечно, было достаточно не только для того, чтобы дойти не спеша до клуба, но и чтобы постоять, потолкаться, стало быть, там, внутри, в фойе или что у них — в баре? — перед началом представления, но Грушенков заторопился, подгоняемый ветром — все-таки холодно.

Впрочем, по пути он забежал в телефонную будку, набрал номер и по тревожному вопросу Славкиной матери — «Слава?» — понял, что друга до сих пор нету дома, и повесил трубку, совершенно по-хамски не отозвался. Ну где вот он шляется? Что вот с ним делать?

Шел он, конечно, если не считать давнего любопытства, на выступление Лиды. Как она там будет смотреться сегодня? Что споет? Примут ли их «Завет» в этом неподступном, спесивом рок-клубе? И вообще. Под «вообще» у него таилось его тихое, ни на что не претендующее чувство к ней. И хоть Грушенков знал, что ему не светит, а значит, о чувствах лучше бы и забыть, но вообще… Да и ладно об этом. Кто она ему? А так — просто Лида, просто красивая девушка с хорошим голосом, который и тут небось будет сильно забивать Алексова музыка, просто здорово поет.

Жаль, что не было у него маленького, как у Борика, магнитофончика на батарейках со встроенным микрофоном, пусть бы даже и покрупнее, но чтобы можно было записать. Ну хоть послушает, ага, хоть увидит все и причешется, наконец, у этого зеркала с мощным багетом, — кто только не смотрелся в него! — пройдет мимо привратных дружинников, с гордо поднятой головой пройдет, с билетом в руках, с правом так пройти и так взглянуть на все, будто уже устал от этого — спасу нет! — будто ноги бы его тут не было, но надо, надо…

У самого дома уже клубилась толпа, и Грушенков-то знал, что все они без билетов. Все было как всегда, как раньше, но он был другой. У него билет был в кармане, так что и мимо них, мимо себя вчерашнего он пройдет сейчас медленно и с достоинством, смакуя минуточку. Он, конечно, не желает им зла, он тоже, как и они, тусовался тут не раз и не два, бегал от оперотрядников, лазал по подворотням, подвалам и чердакам, через чугунные ворота пытался, пробовал и по крышам. Он знает, ведает, он был в их дырявой и жмущей шкуре, ел их черствый хлеб, и не его вина, что сегодня ему повезло, поперло, пофартило больше, чем им. Так что привет, ребята, ага, но нам с вами нынче не по пути. Чао-какао! И мимо, голову выше, еще выше, еще, медленно и с понятием, — в этом весь кайф! — ловим минуточку, тянем ее, растягиваем, как резиновую, начинаем балдеть заранее… Мы с билетом — ряд, место — нас ждут, а вы со стороны, вас не звали. Такой уж сейчас расклад. Смотрите, завидуйте, как лихо загнул поэт, вам в другой раз подвалит на всю катушку…