Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он получил свою куртку по номеру в гардеробе, оделся перед тем знатным зеркалом и вышел на улицу, вобрав заранее голову в плечи и натянув вязаную свою фирменную шапочку ниже бровей.

Было безлюдно. И куда подевалась толпа у входа? Рассосалась, разошлась подавленная и понурая, как и он когда-то, отчаиваясь. Домой идти совсем не хотелось. Грушенков остановился у рекламного щита в нескольких шагах от бесславно захлопнувшихся за ним дверей рок-клуба. Отклеившийся угол афиши шумно, как ночная бабочка в стекло, бился на ветру. «Ленинградское «Супер-варьете», — прочел он, невольно заглядевшись на задирающих выше крыши свои голые ноги улыбающихся девиц. Вот этого он никак не мог понять: ну чего они все заголяются-то? Ну видел он один раз Маргаритку так, ну без этого, значит, без всего, ну случайно, конечно, не нарочно же… Ну и ничего чтоб такого — стыдно было, жарко и душно, будто кипятком плеснули в морду. А она — ой, ай, я и не знала, что кто-то дома есть!.. Выперлась из ванной в чем мать родила… Ну там нечаянно, а эти-то, эти чего? Ведь женщине нельзя так и вообще… Есть же у нее муж, наверное, — все-таки красивая, должен быть муж. Куда же он смотрит тогда? Или ему тоже хоть бы хны и все до фени? Еще небось увидит на улице, хватается, мол, вон, смотрите, моя жена заголилась… Он не хотел, а подумал все же о Лиде. Нет, она не должна, она выше, лучше, чище, она не будет так, она совсем другая!..

«Художественный руководитель… Режиссер, — прочел он между прочим. — В программе участвует популярный бит-квартет «Сюжет»…»

«Сюжет» было выведено красной эмалью по стеклу телефонной будки рядом и тут же, по стене, крупнее. Какой-то псих из сюжетовских фанов постарался. Грушенков заскочил в эту меченую будку и набрал Славкин номер. Никто почему-то так и не взял трубку, хоть он нахально не вешал свою, пока не насчитал двенадцать гудков. Качались фонари на проводах над мостовой. Свет их тревожно метался в ночи. Грушенков что-то совсем скис, не дозвонившись Славке. Или они спать так рано легли? Он еще сильнее вобрал голову в плечи и пошел, пошел, куда глядели глаза. Впрочем, куда ж им еще глядеть-то? Конечно, к дому он пошел, навстречу пронизывающему холодному ветру.

«Чу-джу-джу-тум-тум-м!..» — прощально, наверное, возник в нем ритм, который подвел его под монастырь, и растаял на ветру.

А что такое эмансипация-то? Названий понапридумывают — поди разбери их! Надо будет потом не забыть у Сереги спросить… А то эмансипация, эмансипация! Грушенков совсем продрог, аж зуб на зуб перестал попадать. Или это он от злости? Он саданул со всего маху ногой по урне — кья-а-а!» — с понтом он каратистом заделался, и лишь потом, когда покатилось все по тротуару, загремело, опасливо зыркнул по сторонам: не видит ли кто? А что он пехом-то? Да и злиться что? Не фиг было голову терять! Ага… И он, оглядевшись, побежал, побежал, взял нужный темп, настроил дыхалку — вдох, четыре шага, выдох — и исчез в таинственных продуваемых городских сумерках.

Зал, кажется, балдел на всю катушку. Борик, сидя у приглушенно светящей настольной лампы за микшерским пультом, видел, как со второй же песни завелись ближние к сцене ряды, затем волна эта покатилась по залу вглубь, донеслась до него, перехлестнула и дальше хлынула, туда, к задним рядам. Лида, была хороша, возбуждена, но в меру, двигалась по сцене грациозно и упруго, ловко откидывая быстрым носком туфельки струящийся подол своего сверхсногсшибательного платья. А что, взяла ведь, напялила, никуда не делась! Поломалась, конечно, тогда… Но все они поломаться сначала любят. Борик убрал маленько Саню с его барабанами, прибавил Лиду. Хоть Алекс и молил, когда в антракте выставил наконец все уровни, чтобы Борик ничего не трогал на пульте, но что он, не может проявить инициативу? Нет, Лида, само собой, не кривлялась, не бесилась, как эти дуры из «Эмансипации». У нее другой стиль, свои манеры. Она не завизжит. И даже тот же клубовский микрофон иначе смотрится в ее белых, плавных, нежных руках. Порода!

Алекс, конечно, недурно придумал на контрасте: этакая светская дама-солистка и их банда на фоне. Вырядились, как гопники у пивного ларька, кто в заклепках весь, — и налепил же их Алекс на черный свой пролетарский комбинезон, ужас! Саня-ударник вообще разулся, как сиротка казанская, светит на весь зал своими копытами сорок четвертого размера, Феликс с Костей еще ничего одеты, хоть штаны целы, но рожи, рожи размалевали — не приведи господи! Ночью встретишь, заикой ведь на всю жизнь останешься. Фингал вон у Кости висит под левым глазом… А ничего. Голодранцы, кретины, клоуны!.. И хоть он не раз уже слыхал все эти песенки, но все же впечатляло. Одно дело там, в тесноте и духоте подвала, в объятиях этого дурацкого, грязного, шевелящегося спрута-шланга, другое — здесь, на большой настоящей сцене. А когда он в «Юбилейный» их протащит, вот будет!.. А что, и протащит со временем, иначе зачем стараться? Кого-то уже потащили дружинники из проходов. Ничего, ничего, все путем, все идет по плану, по нарастающей, как говорится.

Изредка Борик поглядывал в ту сторону, где сидели приглашенные им три кита городской эстрады — дядя Ваня, дядя Саша, дядя Тенгиз, отцовы партнеры по префу, не разлей вода, в баню вместе ходят, — но видел лишь белобрысую чью-то макушку, трясущуюся в такт музыке, в крутом ритме Саниных барабанов. Что-то думают они сейчас о «Завете», эти сильно влиятельные дяди, тузы, начальники, воротилы? Особенно дядя Ваня! И есть ли у их группы перспективы? И ведь все ради этой неотразимой, стройной в своем роскошном платье богини. Или полубогини… И что это за перспективы? И не жирно ли будет ради одной, ради нее? Да нет, и ради своей, конечно, выгоды. Хорошо бы окончить школу и пробиться с «Заветом» наверх, профессионализироваться. Но это в идеале, разумеется. А там — концерты, сборы, тысячные аудитории, гастроли, поездки, города, страны, афиши, жизнь… И он — их художественный руководитель, везде он с ними, он у них будет, как и сейчас, вроде менеджера. Ну!.. Да и что они без него? Куда? С кем? Как в лесу. И Лида всегда под рукой, в алмазной клетке, рядом, вместе… Только бы удалось!

Раньше он как-то слепо доверял Алексу, надеялся на музыкальные его способности, на абсолютный слух, на неотразимость его и прушность. Таким, как он, всегда ведь везет в наглую, дуриком — аж противно! Но здесь, сидя в полутемном зале, видя, как беснуются все вокруг, и думая о будущем, Борик вдруг впервые в Алексе усомнился. Нет, не то чтобы совсем перестал верить в него. Да только дрогнуло что-то внутри — слишком ведь куш велик на кону. Вытянет ли Алекс? Что, если пролетят они сейчас под фанфары, загремят в тартарары? Нет, ему в упряжке нужны бесспорно надежные, железно талантливые лошадки… Борик опять посмотрел туда, где плавали в море музыки приглашенные им киты, вершители судеб, строители творческих карьер. Одно ведь их тихое слово — и всё, и либо наверх, либо вниз. Дядя Ваня, конечно, особенно может. Был бы слух, он, глядишь, и сам бы разобрался, уже сейчас, не дожидаясь строгого суда дяди Вани. Но чего нет, того нет — не дано… Это не в шахматы играть. И не пойдешь ведь в магазин, ни за какие деньги не купишь. А впрочем, что он, собственно, дрейфит? Ну Алекс провалится, сгорит, ну найдет же он другого, более удачливого взамен, поставит на новую лошадку. Не Алекс, так кто-то. Будет, будет и другой! А куда он денется? Но, может, и этот сгодится? Хотелось бы… Время, время! Что тянуть кота за хвост? Алекса он хоть знает уже, изучил, все слабые и сильные стороны выведал. А другого пока это сыщешь, подготовишь, поставишь на ноги, себе подчинишь. Что-то будет…

Вот же оно! Неужели свершилось? Алекс стоял посреди сцены с гитарой наперевес, рядом выдавали свою программу раскрашенные до маскарадной неузнаваемости Феликс и Костя, сзади Саня гениально лупил по своим барабанам — Саня маг, Саня бог или полубог, что в конечном итоге одно и то же, как говорит иногда Борик. А Лида была перед ним, как и зал, захлебывающийся в собственных проблемах. Впрочем, никого он почти и не видел: ни Лиды, ни Сани, ни Кости с Феликсом, ни тех, что в зале. А зачем? Он чувствовал их иначе, улавливал как бы слухом малейшие изменения их настроения, их облик, их движения, улыбки и ужимки, даже Санину старательную испарину на лбу, кажется, чувствовал или легкую, пружинистую Лидину поступь. Он был нечеловечески, прямо зверино восприимчив, и, находясь внутри своей музыки, очередной своей песни, он умудрялся как-то прочувствовать, оглядеть и себя со стороны. Ничего, впрочем, особенного — всякое движение, поворот головы, ну все, буквально же все сотни, тысячи раз опробовано, отточено у большого зеркала дома и должно разить теперь наповал. Он как-то чутко ощущал их, тех, что в зале, он ревностно следил за их послушным ему настроением, он словно был в эпицентре ядерного взрыва, и от него расходились в пространство зала упругие, все сметающие, всем и вся завладевающие на своем пути круги его музыки, его мощного влияния, его успеха, его триумфа, наконец. Да, он взрывался новой песней, новой темой, новым аккордом и новой манерой исполнения, он взрывался, как звезды, ведь взрыв для звезд — это жизнь, он взрывался и поражал эту охваченную его светом, его влиянием толпу в полутемном зале внизу, это скопище потерявших себя людишек, воющих и стенающих, честно работающих сейчас на его славу, на него, и не знающих этого. Он видел, как, словно судорога, прокатывается по рядам трепетная волна безумного, необъяснимого азарта. Они были его, и он мог сейчас все, он был безраздельно властен над ними, вернее, над ним, ибо зал был един — многоногое, многорукое, многоголовое, прирученное им, рабски послушное ему чудовище. Какое же упоение — играть на большой сцене! Алекс взял последний аккорд в этой песне и зажмурился от восторга и муки. И даже с закрытыми глазами он чувствовал и знал сейчас все наперед. Зал взорвался диким трубным ревом. Били не только в ладоши, но и орали, и топали в остервенении ногами. Хорошо! И Лида сейчас небось делает свои отрепетированные у зеркала реверансы или книксены — кому уж как нравится. И подготовленные Бориком, вымуштрованные группи несут цветы к рампе и прицельно кидают их — как и учили — через глубокую оркестровую яму, которую почему-то не закрыли щитами, оставили, очевидно, как ров вокруг средневековой крепости, на случай буйства толпы и ее возможного нежелательного паломничества на сцену.

Алекс открыл глаза, потому что один из букетов долетел и до него, мягко коснулся руки, расслабленно покоящейся на гитаре, и упал к ногам. Лица, лица… К ним через яму тянулись десятки рук, как к святым или космонавтам. И это только начало. Он-то знал, что еще будет, что ждет их всех. Все у него будет! Разве не ясно уже сейчас? Все, все! А как же?..

Еще одна, последняя песня. Если, конечно, не позовут на «бис». Ну где там Бориковы киты городской эстрады, где плавают, на каких глубинах? Что, видели? Нате, выкусите еще! И ничего им не остается — он не оставил! — кроме как дать «Завету» зеленый свет наверх. Триумф, а такого в рок-клубе он не помнит давно, может, со времени взлета «Антиквара».

Он увидел счастливое лицо Лиды прямо перед собой, растерянное и разгоряченное.

— Что это, Леша? Что они? — спросила она одними губами, но он понял ее, конечно.

— Успех! — коротко сказал Алекс и пошел к рампе поклониться, послать в зал три-четыре воздушных поцелуя, и Лиду за собой повел, с Лидой эффектнее.

Почему у ней такие холодные руки? Как у лягушки! Впрочем, каждый по-своему переживает это. Один вон Саня сидит за своими барабанами невозмутим и вечен. Саня — бог, монумент, Саня — глыба, талант, скала, гений!..

— Леша, я тебя люблю, — шепнула Лида ему на ухо, обдав робким свежим запахом маминых небось французских духов.

— Знаю, — ответил он нахально, впрочем, не очень-то и беспокоясь о возможных последствиях.

Но кто же знал, что она так отреагирует? Лида вынула свою зябкую руку из его разогретой успехом руки. Обиделась, что ли? Алекс обернулся к Сане, напомнил, что играть. Костя и Феликс кивнули, готовые уже и начать. А она-то куда? Лида положила в изящном книксене микрофон прямо на пол и отправилась за кулисы. Что за дела? Детство одно, да и только! Но он же действительно знает, что она любит его. Вся школа в курсе, даже группи шепчутся небось об этом по углам, а скоро узнают и другие, и эти, может быть, что бесятся там, внизу, за оркестровой спасительной ямой. В этом же весь шарм, прелесть, пикантность, рекламный момент, это очень любит охочая до сопливых подробностей публика, такой ведь это прием в их нелегкой и тонкой работе! Неужели она не понимает?

Алекс положил гитару на пол и, ярко улыбнувшись им, послав в это бурлящее месиво воздушный поцелуй, выбежал к ней за кулисы. Лида плакала, уткнувшись в пыльную какую-то тряпку, висящую здесь неизвестно зачем. Косметика небось уже поплыла… Что же делать, что же делать?.. Нужно спасать положение. Находчивый Саня шарахнул по барабанам, выдал все, на что способен. Но это — минута, две, на большее его не хватит. И дальше снова надо что-то кидать в ненасытную утробу зала.

— Ты что? Зачем? — тронув ее за плечо, спросил Алекс нетерпеливо.

Он все же был еще там, на сцене, и не мог, не хотел, не смел выходить из образа.

— Уйди, Леша, — попросила она и подняла голову, повернувшись к нему несчастным, подурневшим от слез лицом.

Косметика и вправду того, поплыла, со всеми вытекающими из этого последствиями. Он достал носовой платок из большого кармана на груди и протянул ей молча.

— Уйди, пожалуйста! — уже велела Лида жестко.

— А как же там? — спросил раздраженно Алекс. — Ребята… Потом же надо будет встретить тех мужиков, которых Борик пригласил. Они же и на тебя захотят посмотреть…

Лида вытерла глаза своим маленьким платочком, который достала откуда-то из складок платья, и взглянула на Алекса со странной как бы грустью, не то жалостью в глазах. А Саня там уже выдыхался, кажется…

— Скажи, Леш, — проговорила она тихо, — скажи на милость, у тебя есть что-нибудь святое, ну что-нибудь вообще есть у тебя за душой? Ну все, все на продажу!..

О чем это она? Не время же сейчас и не место… А хоть и на продажу у него, хоть и так!.. Алекс поморщился, совершенно не зная, что делать дальше, ощущая дикую тяжесть надвигающейся катастрофы всем натянутым, как гитарная струна, существом своим. Ну что, что вот отвечать ей сейчас?