– Получается, Володя, получается… Но, посудите сами, разве не было бы для меня странным и безответственным сразу начать откровенно говорить с малознакомыми студентами? Да и зачем? Только представьте себе, сколько вас уже прошло через мои руки! Тем более, вы стоматологи.
– И что с того?
– Да ничего, просто из студентов вашего факультета психиатрами становятся какие-то доли процента. Исчезающие малая величина, как говорят математики. Да и Молчун, честно говоря, мне до вчерашнего дня был мало интересен. Просто один из множества пациентов. Хотя, не скрою, есть в нём какая-то изюминка… Но я им никогда вплотную не занимался.
– А почему? – поинтересовался я.
– Вы же не думаете, надеюсь, что психиатры это свободные художники? Захотел взять больного – взял, не захотел – не взял. Кого дали, того и лечим. Молчуна мне не давали, у меня своих пациентов достаточно. Так что, информация о нём у меня крайне неполная и обрывочная. Ну, кое-что я сегодня выяснил, порасспросил коллег.
– И что, удалось найти что-нибудь интересное?
– Ну, это как посмотреть… В общем, так. Кто он и откуда, этого никто не знает. Расспросить его, сами понимаете, невозможно, никаких запросов от органов за эти годы не поступало, в розыск, как я понимаю, никто его не объявлял…
– Это уже странно! – заявил я. – Он же не с Луны в клинику свалился. А у вас получается, что до поступления к вам он как бы не существовал.
– Странно, – согласился Белый Медведь. – Но, тем не менее, это так. Известно лишь, что доставлен он был бригадой "скорой помощи" из какого-то храма, где ему стало плохо во время службы.
– Религиозный фанатик? – предположил я.
– Почему обязательно фанатик? – удивился Медведь. – Может, просто верующий.
– В наше время? Молодой человек? – с сомнением в голосе произнесла Катенька. – Ему ведь лет тридцать было, когда он к вам попал.
– Думаю, меньше, лет двадцать пять – двадцать семь. В нашей больнице стареют быстро, – грустно уточнил Александр Анатольевич. – Хотите ещё чаю?
– Нет, спасибо. Пожалуйста, продолжайте, – попросила Катенька, и я был с ней полностью согласен. Как говорится, не до грибов нам сейчас.
– Некоторые говорили мне, что Молчуном интересовались работники органов, и даже несколько раз приходили за разъяснениями к главврачу, но другие это категорически отрицают, так что я вынужден взять свои вчерашние слова назад. За недоказанностью, так сказать.
Белый Медведь поднялся со своего кресла и прошёлся по комнате, разминая позвоночник, но не прекращая говорить.
– Должен также попросить у вас прощения за свои вчерашние слова о тетради Молчуна.
– А что с тетрадью?
– Ну не думаете же вы, в самом деле, что за двенадцать лет его пребывания в клинике никто не смог туда заглянуть?
– Так, всё-таки, заглянули? – встрепенулся я.
– А как же! – Медведь хитро усмехнулся. – Нашли-таки способ! На самом деле, это было архитрудно. Он же с ней и в самом деле никогда не расстаётся. Даже во время инсулиновой комы у него была какая-то извращённая реакция – руки с тетрадью он прижимал к груди настолько сильно, что это напоминало кататонический ступор, столбняк, что хотите! Он просто каменел самым натуральным образом!
– И как же всё-таки удалось? – спросил я.
– Думали, думали – и придумали. Надо сказать, вызывает уважение. Могли ведь действовать грубой силой, могли избить, отнять, порвать, уничтожить! Дураков всегда хватает. Но не в этом случае. Здесь подошли к проблеме исключительно гуманно. Взяли хитростью. Дело ведь в том, что он действительно с тетрадью почти никогда не расставался. Почти! Можно не выпускать тетрадь из рук в любой ситуации – в столовой, в кровати, в процедурном кабинете, пардон, в туалете, но не в душе. Там она просто сразу придёт в негодность. Когда до этого додумались, оставалось только незаметно проследить, куда он её прячет на время помывки. Проследили, выяснили, потом целую шпионскую операцию как по нотам разыграли. В общем, достали тетрадь. Только оказалось, что всё это зря.
– Как? – выдохнули мы с Катенькой.
– А вот так. Вся тетрадь исписана какими-то каракулями. Это я уже сам видел, меня тогда позвали помочь. Каракули, самые настоящие каракули. Такое впечатление, что писал ребёнок, который ещё писать не научился, просто увидел, что взрослые что-то пишут, и начал им подражать, играться. Вроде бы и слова есть, и знаки препинания, и даже красные строки, а смысла – нет! Мы всей больницей пытались расшифровать, но ни у кого ничего не получилось. А ведь врачи разбирались, лучше нас только аптекари чужой почерк разобрать умеют.
– А графологическую экспертизу проводили? – спросил я.
– Какая экспертиза, коллега! – Медведь махнул рукой. – Людей от работы отрывать? Да и тетрадь надо было вовремя вернуть, чтобы не провоцировать больного! Неприятности ведь никому не нужны. Неизвестно, что бы он выкинул, если бы тетрадь в своём тайнике не нашёл.
– И всё-таки мне не верится, что он с такой бережностью относится к простым каракулям… – с сомнением произнесла Катенька.
– Не забывайте, милая девушка, что перед нами психопатологическая личность. Одному Богу известно, что он там себе воображает по поводу своих писаний. Очень может быть, что для него это – какой-нибудь гениальный трактат, несущий всему человечеству небывалое счастье. И потом, это обычная ученическая тетрадь, не антиквариат, не раритет какой-нибудь, не артефакт, в конце концов. Если только какой-нибудь очередной Изенгеймский алтарь…
– Что? Какой алтарь? – не понял я.