Они поссориться не могут:
Они похожи друг на друга.
И скоро я покинул город,
И город сразу опустел…
Мир в моем сне представлял собой зеркало, чёрное извилистое зеркало с чёрным, гладким небом и множеством серебристых лун, кивающих друг другу со всех без исключения гладких зеркальных поверхностей. Небо не было зеркалом, небо было зерном, матрицей, матерью. Небо не отражало, оно поглощало. Лишь бледный грех Луны осквернял его истинность.
Странно, но я – одинокий странник – не отражался нигде. Меня нет? Напротив, я есть, просто я всё ещё поглощён небом, понял я, одиноко кляня себя за недогадливость, и, гадливо морщась от боли, либо смело смеясь, проник в город… И город принял меня, так же, как я принял его, и город насытился мною, весь, до последнего переулка. Воспроизвёл меня, заселил мной свои кварталы, ухитрился протащить сквозь свои извилины, неожиданности каменного сада расходящихся тропок, не искалечив, не сломав, не перемолов, сохранив в неприкосновенности.
Целостный, целеустремленный, я бродил по бороздам этой cortex cerebri43 неприкаянной мыслью, и отражения мои потоком сознания устремлялись за мной, нарушая покой, не смешиваясь со мной, не становясь судьбой, словно прибой, что, лизнув изменчивую вечность гальки, отступает несмело…
Я оглянулся назад и увидел, как город, насыщенный мной, вновь становится мёртвым, словно пустеет от горя, замирает в забвении, только луна наполняет его бледным, холодным, отраженным светом, являясь сама отражением солнца.
Я выход искал, мне наскучило здесь, это было неправильно, в корне неверно, так было нельзя… но выхода не было, либо я мимо прошёл, не заметив его очевидности, увлёкшись процессом. И, к границе стремясь, я всё глубже влезал в сердцевину.
Я ход убыстрял, я почти что бежал, это было стремительным бегством, и зеркала стен не могли уже успеть от меня очиститься, вдыхали меня, не имея секунды для выдоха, и вот уже отражения мои начинали делиться, отпочковывая от себя подобных себе, имеющих вид мой, но не отражающих сути, присущей мне.
Лица мои, море лиц, постепенно пустеющих глаз, лишенных жизни, рождённых безумной причудой мультипликатора. Я, пытаясь сбежать, населял этот город собой, этот труд был бессмысленным, жалким, ненужным, абсурдным, ведь они не могли последовать за мной, но и жить без меня не смогли бы.
Погружаясь всё глубже, забираясь всё дальше, выскочил вдруг я на площадь, внезапно поняв – это центр, это суть, это Алеф. Посредине – вершина горы, плоская, словно стол, а на ней… Я уже видел такого Христа, видел его на плоском бумажном листе, созданного миллионами капелек краски из умных машин, видел его и раньше, там, где французские слова притворялись польскими, или наоборот, но все они были у Бога, и Бог ими был… Там Он был иным, Он был более Живым, ведь там Он был написан кровью и потом художника, растворившего в них свои краски. А чей это был пот, чья была кровь? Знает только Он.
Но здесь Он был иным, ещё больше живым, и боль от созерцания Его на кресте, была острее и пронзительнее. И здесь Он страдал, многочисленные язвы на теле Его поблёскивали, сочась сукровицей, грудная клетка разбухла, напитавшись посвящённым Гекате воздухом и не имея возможности от него освободиться. Голова Его была опущена, подбородок впился в грудь, шея не держала голову. Пречистая Мать его падала, запрокидывалась назад, спасаясь от самого страшного, от чего даже в мыслях старается бежать любая мать, и не могла спастись, теряя сознание от горя. Апостол Иоанн поддерживал Её, не давая упасть на порыжевшую то ли от крови, то ли от человеческой лжи землю. Мария из Магдалы на коленях ползла к Нему, будто пытаясь отговорить Его от исполнения Его воли, Предтеча смотрел прямо мне в глаза, веками повторяя: "Ему надлежит расти, а мне – умаляться!"
Я, преследуемый всеми своими отражениями, вышел на Площадь и подошёл ближе. Ноги не держали меня, и я опустился на колени. Он поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд Его, тихий и кроткий, скорбно вскрыл всё, что я считал своим "я", и что на поверку оказалось лишь пустой жестянкой от рижских шпрот. Золотистые, крепко пахнущие рыбки моих мыслей брызнули в стороны, и небо сразу поглотило их, не давая зеркальным стенам поживиться закуской, одновременно клонируя её.
Словно нить протянулась между нами, и я впервые понял, что это за счастье – знать, что Он смотрит на тебя, понимает тебя, видит насквозь и сочувствует. Тысячи моих клонов стали угасать и растворяться в пустоте, ибо зеркала уже не могли отражать ничего, кроме Него, а на это у них не хватало глубины. Я тоже не видел ничего и никого, только этот Взгляд, в котором легко поместился бы весь мир, и исчез, затерявшись в Его глубине…
– Иди… И смотри, – Голос Его, сильный, мягкий и звонкий, был как белый цвет, вместивший в себя все цвета спектра, и от этого он как бы усиливался.
Это было как удар колокола, я завибрировал, отвечая всем телом и всей душой на призыв, и проснулся.
***
Я проснулся и инстинктивно отодвинулся от Катеньки, чтобы не запачкать её противным холодным потом, покрывшим моё тело после резкого пробуждения от странного сна. Сон ещё был жив, он окрашивал стены комнаты серебристым мраком, он звучал голосом Макаревича, и голос этот удивительно наслаивался на монотонный гул – в соседней комнате тихо звучал Pink Floyd, или это спросонья гудело в моей голове. Эта перцепция заставила меня повернуть голову и взглянуть на Катеньку. Она спала, лёжа на спине, закинув руку за голову, дыхание её, как обычно, было настолько неслышным, что я даже прислушался, жива ли она. Нет, всё нормально, жива… Пока жива…
Нет времени, нужно спешить – эта мысль пронзила меня, и я, не разбираясь, что заставило меня так подумать, вскочил с постели. Тихо, стараясь не шуметь, оделся, порылся в Катенькиной сумочке, нашёл деньги, осторожно приоткрыв дверь, вышел в коридор и быстро пошёл прочь. "Ты куда?" – услышал я из-за двери, или мне просто очень хотелось это услышать, но времени не было. Нужно было спасать её.
Нужно было спасать её от всего – от этого времени, от обстоятельств, которые складывались фатальным образом (я осознавал, понимал, принимал это на каком-то инстинктивном, атавистическом, довербальном уровне) для нас обоих, но, прежде всего, для неё, от мрачного, как викторианская, пуританская монументальность этих четырёх парней, вроде бы игравших блюзы, но вслушайся, и поймёшь, что они не играют, они строят памятник самим себе, они – один большой, монолитный симулякр, на все времена и для всех народов, – от этого мрачного солнца, которое, кажется, никогда не восходит, никогда не греет, и все мы здесь, силясь согреться, жмёмся друг к дружке, забывая о смертельности этих жестов, ведь нас воспитали дикобразами, и мы только притворяемся людьми, мы танцуем на граблях, пляшем вокруг кактуса, флиртуем и поём под гитару, пьём на брудершафт и без оного тоже пьём, мы восхищаемся шедеврами, любим, любим, но стоит лишь на секунду расслабиться, и вот они, иглы, мы, сами того не замечая, колем и колем друг друга, закалываем, забиваем до смерти, и всей нашей человечности хватает лишь на то, чтобы потом с выверенной запоздалостью посетовать, посожалеть о безвременно прервавшейся молодости и красоте, о нераскрытом таланте, о том, что ещё бы жить да жить, но вот, злодейка–судьба…
Нужно было спасать Катеньку, и я собрался и вышел, правда, рыцарь из меня аховый, я даже не могу вовремя разглядеть всех этих чудищ, рычащих на меня сейчас из каждой подворотни, я не владею мечом, не умею ездить на лошади, я не изучал семь свободных искусств, зато я точно знаю, куда мне нужно идти, я понял это ещё во сне, и знаю, что там увижу, а это уже полдела…
Я был совершенно уверен, что не сплю, я просто лежал с закрытыми глазами и потихоньку срывал печати. Да, сегодня я понял, что время пришло, что спутанные волосы моих воспоминаний пора расчесать, разделить на пряди, пора хотя бы попытаться погасить тлеющие угольки боли и страха, измазавшие меня ненужным, мёртво–серым пеплом, сделавшие похожим на старый памятник неизвестно кому… Пепел смешался с потом, и кожа стала мрамором, ни дать, ни взять, скорбящий ангел на вершине надгробного памятника, но кто в могиле, если не я? Ведь я сам вырыл себе эту могилу, сам опустил в неё свой гроб, сколоченный из молчания и отрешенности.
Я был совершенно уверен… Но они появились из темноты совершенно неожиданно и разбудили меня. Доктор богословия Мартин Лютер, великий маэстро эпохи барокко Георг Фридрих Гендель и суровый воин Роланд, мой боевой товарищ, мой проводник и собутыльник, друг мой единственный, как же я скучал по нему! С ними пришли и все пять фасадных фигур со здания горсовета, они распределились по периметру, обеспечивая безопасность, зорко вглядываясь в тёмные углы и грозно покачивая оружием, девушки при этом принимали устрашающе соблазнительные позы.
– Что с Катариной? – мысленно спросил я (надо же, не забыл, как с ними нужно разговаривать!), садясь на кровати.
– Шарик укатился… – горестно сказал Роланд, игнорировав мой вопрос.
– Какой шарик?… – растерянно спросил я.
– Золотой шар Галле, – с присущими ему рафинированными интонациями, объяснил Гендель. – Тот, который поддерживали драконы… Фонтан, возле западной стены Мариенкирхе.
– И куда он укатился?
– На запад, к реке, – учтиво произнёс Гендель, и тут (кто бы сомневался!) в разговор вступил Лютер.