– А-а-а, это был такой художник в XVI веке, Матиас Грюневальд. Он расписал алтарь для церкви в местечке Изенгейм, в Германии. Это складень, который имеет три варианта развёртки. Там такая хитрая конструкция… Католики, они, надо сказать, вообще очень хитроумные. Я его видел, когда был во Франции, на международном симпозиуме по психиатрии. Удивительное сооружение и потрясающая живопись. Очень сильное воздействие на психику, очень сильное! Так вот, о развёртках. Если не знаешь, что есть, так сказать, второе дно, то ни за что не догадаешься. А потом человек нажимает на рычажок – и вместо сцены распятия Христа ты видишь сцену Рождества Христова… Ну, и так далее.
– То есть, вы хотите сказать, что у тетради тоже есть второе дно? – с надеждой спросил я.
– Нет, это просто предположение… Ни на чём, собственно, не основанное. Я же говорю, никто особенно не исследовал эту тетрадь, просто Молчун всех сильно ею заинтриговал. Вот и полюбопытствовали. А потом… вот вы спросили о графологической экспертизе. Как бы мы объяснили графологам необходимость этой процедуры? Писания какого-то психопата? Нас бы на смех подняли и посоветовали лечиться вместе с нашими пациентами. Тем более, что у нас в городе квалифицированных специалистов практически нет, а Москва… Москва далеко…
Может быть, мне показалось, но в голосе Белого Медведя послышалось явное сожаление. Похоже, он тоже не успокоился на достигнутом и был бы рад покопаться ещё в этой чёрной тетради. Но… он и так разволновался. Чтобы сменить тему, я вернулся к алтарю.
– Александр Анатольевич, расскажите поподробнее об этом алтаре.
– Как говорится, лучше один раз увидеть. Я вам сейчас покажу.
Он подошёл к одному из книжных шкафов и извлёк оттуда какую-то книгу с золотыми буквами на корешке и яркий проспект. Книга оказалась 9-м томом энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, а на обложке проспекта было написано Musée d'Unterlinden, Colmar. Катенька взялась за изучение статьи о Грюневальде в старинной энциклопедии, а я открыл проспект.
Я никогда не видел такого Христа. Такого живого, такого измученного, такого страдающего Христа. Боль струилась из всех его ран, боль и печаль… Её нельзя было описать словами, не было таких слов в человеческом языке. Я, совершенно не искушённый в вопросах веры, внезапно понял – это Бог. Только Бог мог так страдать, у человека на это не хватило бы сил, он бы либо умер, либо отступился, не выдержав такого напряжения… Я смотрел, смотрел на это и, неожиданно для себя самого, заплакал. Сквозь слёзы я вдруг заметил, что мои собеседники смотрят на меня, Катенька с испугом, а Александр Анатольевич – с доброй, по-отечески жалостливой улыбкой. Я утёр слёзы, улыбнулся Катеньке, чтобы успокоить, и повернулся к Белому Медведю.
– Вот, что значит, настоящее искусство! – сказал он. – Проникает в душу даже через репродукцию. Смотри дальше, следующие развёртки.
Я перевернул страницу… Страница перевернула меня… Я понял, что до этого не знал ничего об этом мире, об этой жизни, вообще ни о чём… И ещё я подумал о Белом Медведе – как же, должно быть, трудно жить, зная вот это всё!…
***
К себе мы добирались пешком, и нам едва хватило этого времени, чтобы обсудить всё, что мы сегодня услышали, увидели и прочли. В комнату вошли два полумёртвых от усталости человека и, кое-как раздевшись, рухнули на кровать. Уже засыпая, я услышал музыку – в соседней комнате слушали "Машину времени". Вообще-то, я не увлекался советским роком, предпочитая англоязычную музыку, но на этот раз тяжёлый блюз меня зацепил. Макаревич пел о хрустальном городе:
Я был вчера в огромном городе,
Где совершенно нет людей,
И в каждом доме вместо окон
Я видел только зеркала.
И я прошёл по людным улицам:
Был город полон отражений,
Они брели за мной, как тени
И молча слушали меня.
Когда я просто улыбался,
То улыбался мне весь город,
И если я кивал кому-то,
То все кивали мне в ответ.
И иногда казалось мне, что город жив,
И что вокруг миллион людей,
И вновь, и вновь не мог поверить я,
Что я один, и что вокруг лишь зеркала…