– Как это? – заинтересовался Веник. Его вообще военная тема интересовала во всех проявлениях.
– Ну, когда немцы пришли, они нашу психушку решили под свой госпиталь приспособить. А они же жуть какие брезгливые были, им с психами лежать в одном корпусе невместно было. Тем более, с нашими психами, с советскими. Типа, "унтерменши"41. А врачей у них не хватало, они наших приспособили, чтобы их раненых лечили. И Белого Медведя тоже.
– А он что, на фронте не был? – перебил Веник.
– Нет, у них всех бронь была. Психов-то лечить нужно, от психиатров в тылу пользы больше, чем на фронте. Они же не хирурги…
– Вот поэтому я хочу хирургом быть! – заявил Веник с пьяным оптимизмом, видно, последняя рюмка сделала своё дело. – Чтоб, в случае чего, сразу на фронт!
– Ага! – язвительно сказал я. – Хирургом-стоматологом! Зубы удалять на поле боя. Не мешай, дай человеку рассказать.
– Ну вот! – захмелевший Гарик, похоже, даже не понял, что его кто-то перебивал. – Решили они территорию от психов очистить. Вывели всех больных из корпуса, отвели подальше, к лесу и начали в шеренгу строить. А психи, они же как дети малые, послушные. Им сказали "иди", они и пошли. Ну вот, построили их, тут уже расстрельная команда приготовилась, и вдруг Белый Медведь!
– Что, стрелять начал? – воодушевился Веник, но, получив от меня тычок под рёбра, замолчал.
– Нет, – отмахнулся Гарик, – не стрелять. Из чего бы он стрелять начал? Из стетоскопа? Он выбежал и встал в строй вместе с больными. "Я – говорит – за них отвечаю. Если их убиваете – и меня тоже расстреливайте!"
– И что?! – тут уже и я не выдержал.
– А ничего! – победно заявил Гарик. – Поорали они на него, потом посовещались между собой, и отменили расстрел. Больных переселили в какой-то амбар, правда, сказали, чтобы они не показывались им на глаза, а то расстреляют. Это, мол, всё равно временный госпиталь, пока ничего другого нет. Ну, и кормить их приходилось тайком, чтобы фашисты не видели.
– Да-а-а… – протянул Веник. – И как они его не грохнули?
– Так им же врачи необходимы были! Как же его расстреливать?
– Получается, он всё рассчитал?
– По-моему, тут не особенно рассчитаешь, – сказал я. – Война ведь. Могли и убить. Получается, он, действительно, герой…
***
Он обостренно позавтракал. Балансируя на туго натянутых нитях минут, скользя по зеркальной кривой столовой ложки, победил обыденность болотно-пресной каши, достиг дна гранёного колодца, меняя унылый прозрачный чай на прохладный воздух поздней осени, подцепив на язык память мертвых чаинок.
Он давно так не делал, ведь память горька, в ней вкус жизни, а жизнь когда-то жестоко обидела его, притворившись недоказуемой теоремой Ферма, затаившейся под гримом парадоксальности, свернувшейся клубком множества пластов во внутренностях полупрозрачного ультрамаринового кубика муранского стекла.
Но это было сильнее его, оно влекло его, не спрашивая разрешения, не обещая индульгенции, не маня обещаниями. Уже много лет слова не привлекали его так, как сегодня. Ему физически не хватало этих пустых насекомых, щекочущих язык как дешевый леденец, покрывающих нёбо утончёнными иероглифами царапин, сливающимися в дивный мнемонический узор гуттаперчевых фантазий.
Неясные тени бродили по его разуму, но не проникали в душу – там уже давно не было места, она была заполнена под завязку. Пылающая комета прочертила вчера темноту его ночи, вызвала к жизни нечто такое, что он боялся назвать по имени, потому что имя жалило его отравленной стрелой, вымоченной в Музыке Огня и Воды, отполированной энцикликами и матёрыми проповедями, и только потом выпущенной из лука каменными пальцами старого воина…
Внешне он оставался неподвижным, и рука, прижимающая к груди заветное, привычно ныла, жалуясь на вынужденную неподвижность и отсутствие впечатлений, но внутри он не находил себе места, бродил по волосам сомнений, теряясь в кудрях, рассыпаясь вместе с локонами по не своим плечам, примеривая парики решений, но они, как правило, были искусственными, пахнущими пластмассой и дешевым лаком с цветочным названием…
Имя! Слово!… Вот что не давало ему покоя, вот что заставило его вынырнуть из привычного сна забвения, начать неловко колотить руками по этим утренним волнам, наполненным солнечным светом, коварно прикрывшимся тяжелыми тучами.
Он протянул руку и коснулся запотевшего оконного стекла. Провёл по нему пальцами несколько раз и замер, вглядываясь во взгляд, ища в нём ответ. Голос взгляда был грустен и голоден, слова обессилены многолетней разлукой, но он вслушивался в них жадно, позабыв обо всем, что окружало его этим обостренным утром. Он был пианистом сейчас, а голос, говорил с ним скрипкой, пел ему о любви, оборачиваясь то матерью, то возлюбленной, постепенно взбираясь ввысь в переливах каденции, потом падая вниз, в его истосковавшиеся руки, усталым голубем, не нашедшим счастья в заоблачной выси…
Голос умолк. Лицо, которое он привычно, несколькими влажными штрихами, нарисовал на стекле, стекло вниз струйками воды, в которую превратилось его дыхание. Лицо, которое он любил, стало осенними деревьями в пелене тумана, и их голые ветви царапали его, но он не чувствовал боли, потому что наконец понял, что с ним происходит. Он ждал…
***
Утро не заражало оптимизмом, оно вяло тащилось вслед за автобусом и ныло, просясь в постельку. Слишком много всего навалилось на меня вчера: разговор с Белым Медведем (я вдруг понял для себя, что произношу это не как фамильярное прозвище, которым наградили студенты одного из многих преподавателей, а так, как, наверное, произносили индейцы имя своего вождя, вкладывая в название все достоинства, которыми обладал тот или иной зверь – зоркость сокола, величие змея, ловкость тигра и силу медведя – и признавая их наличие в своём соплеменнике), неожиданный обморок, посиделки в Светкиной комнате, рассказ Гарика. Да и несколько рюмок водки, выпитой вчера, тоже внесли свой вклад в сегодняшнее утро.
Вся наша группа откровенно дремала сейчас, не принимая участия в обычном утреннем трёпе, которым остальные развлекались, пока автобус выбирался из города на Западное шоссе и, натужно кашляя смертельно уставшим за долгие годы двигателем на поворотах, медленно, но упорно продвигался к нашему психиатрическому настоящему.
Катенька тоже дремала, аккуратно положив голову мне на плечо. Меня всегда поражало это женское умение – спать вполглаза, прислоняться невесомо, дышать неслышно. Оно восхищало меня и будило самые разнообразные чувства, начиная от отцовского желания защитить, прикрыть, уберечь от неприятностей, заканчивая…
Не спал только Гарик. Не пойму, откуда у него столько сил? Вечером, точнее, почти ночью, когда мы с Катенькой уходили к себе, а некоторые уже давно откланялись, они с Веником ещё активно заседали за столом и, судя по всему, заканчивать не собирались, хотя языки у обоих уже заплетались. Ну ладно, Веник, ему до комнаты два шага, а Гарику ещё как-то домой нужно было добраться, а ночью это непросто. И вот, поди ж ты, сидит такой, хмеля ни в одном глазу, соловьем заливается. Веник – и тот всё больше помалкивает, глазами красными сонно на всех поглядывает. А этому всё по барабану, хоть сейчас на обложку журнала "Здоровье" фотографируй! Вот уж действительно, ничем не проймёшь, даже гнусные флюиды, порождённые не до конца сгоревшей соляркой, его не берут!
Слава Богу, поездка закончилась. Мы, наконец-то, выбрались на свежий воздух, сладкий от заморозка, наскоро перекурили с парнями у входа и бросились в раздевалку, где наши девочки уже успели не только переодеться, но и почистить пёрышки, придав себе соблазнительно-целомудренный вид "сестричек".