– Да. Но есть ещё и во-вторых. Он, как говорят актеры, переигрывал. Вспомни. Он начал кричать на нас сразу, как только вошёл. Мы просто не успели его спровоцировать.
– Но он же сначала устроил опрос…
– Ему нужен был повод, и он его нашёл. Самым простым и естественным для преподавателя способом.
– Ну да, как ещё зацепить студента? Привязаться к его незнанию…
– Тем более, что незнания, как такового, не было. Ребята отвечали не идеально, но по делу. Уж на "тройку" каждый из них наговорил с лихвой.
– Но на то он и преподаватель…
– И причём, опытный преподаватель! Искушённый. Заметь, весь опрос занял, от силы, минуты две-три!
– А после того, как "неуды" были выставлены, руки у него оказались развязаны. Но зачем?
– Это, я думаю, мы узнаем, когда позвоним ему.
– Но почему ты так уверена, что он станет с нами разговаривать?
Катенька оглянулась, проверяя, нет ли кого рядом, одновременно бросив взгляд на висевшее на стене зеркало, и сказала:
– Мне показалось, он сам попросил меня об этом.
– Каким образом? – удивлённо спросил я.
– Когда я вошла в ординаторскую, он слова мне вымолвить не дал. Сразу закричал на меня. Ну, чтобы я шла учить, а то он меня будет строже всех спрашивать, потом обычные слова о лени и бездарности… Кричит он, кричит, а сам постепенно из-за стола поднимается, правой рукой мне на дверь указывает, а левую на телефонный аппарат положил, вроде, как опирается, но сам по трубке ладонью похлопывает. И ещё. Глаза у него в этот момент совсем не злые и не раздражённые были…
– А какие?
– Добрые. Как у дедушки.
***
Я обессиленно стою у окна, глядя на место, где уже нет её. Я дышу всё медленнее, всё легче, ибо что толку надрывать лёгкие, если она опять ушла, утекла моими вздохами, в очередной раз напоив собой белую пустыню подоконника? Грусть, уже ставшая моим постоянным состоянием, похожа на сон, но сновидения не радуют меня своим присутствием, они разбегаются от меня утренними электричками, скользя по лужам жидкого чая, пролетая по колеям мозговых извилин, скрипя колёсами на поворотах, и единственная польза от них – в том, что они не дают мне соскользнуть из сна обыденного в иной сон, тяжкий, тёмный и мутный, из которого нет выхода, а может, он и есть, да никто из попавших туда его не ищет просто потому, что уже не знает… Ничего не знает…
Скользить по лужам жидкого чая противно и мерзко, тем более, когда он начинает подсыхать, оставляя после себя гнусный желтоватый ледок из кристалликов сахара… Самое лживое изобретение лживых людей, направленное на то, чтобы скрыть, замутить истинную природу вещей, заставить исчезнуть их настоящий вкус, покрыть его душным лаком несуществующей сладости… Она замерзает на остывающем воздухе, который вот-вот разродится белыми мухами, они будут кружиться в этом огромном цилиндре с радиусом моего взгляда, подпирающем небо, иначе оно упадёт, а этого допустить нельзя, никак нельзя, потому что не время, потому что…
Я устал, я давно уже не жду никаких перемен, я забыл о том, что есть перемены, забыл о многих вещах, без которых Они не представляют себе жизни. Меня ничто не держит ни здесь, ни там, за кованой решёткой, стянувшей окно, сформировавшей его как предел, как тупик, а ведь окно для многих – символ выхода… Но я вижу его так, я его так чувствую, для меня оно – самый дальний, самый уютный и тёплый уголок материнского чрева, и никто не пытается меня разубедить, да это никому и не нужно, и в первую очередь, мне самому…
Среди своего небольшого скарба, среди вещей, которые я ещё могу вспомнить, которые я не запретил себе вспоминать когда-то, в атавистическом страхе небытия, я выбираю лето. Я выбираю худенького паренька со странной кличкой, то ли Ридер, то ли Лидер, сумевшего при помощи нескольких слов, нескольких жестов да засушенного кленового листка устроить здесь, За Забором, большой переполох. Я тогда тоже поиграл в эту игру, она позабавила меня и подсказала несколько решений, которые впоследствии очень мне помогли, правда, я забыл о том, что это были за решения… И решения давно забыли обо мне, они ушли из моего Я, как дети, вырастая… Они забыли. Чтобы отомстить им, я забуду ещё о чём-нибудь, забуду…
Я многое забыл, многого лишился, когда решил всё же продолжать свой путь здесь, в… я даже это забыл… я не помню самых простых вещей, но, может быть, в этом моё спасение, моя жизнь. Нет, она не в этом, она в другом, она в четырёх словах, которые иногда освещают серебряным лунным светом мою постоянную ночь… Ночь – это…
Я вспоминаю Лидера, я думаю о нём, я знаю, что ему удалось… Витиеватость порока не приводит больше только к одному концу, не сваливается колтуном в дивных волосах моей любви посреди пяти башен, воздвигнутых на соли, которая выпарилась из моих слёз… Когда я ещё мог плакать, когда глаза мои…
Когда глаза мои привыкают к чёрному колпаку ночи, я различаю в ней свет её глаз. Глаза ушли вчера вместе с ней, выковырнув меня из скорлупы, счистив налёт снов и слов, пустых звуков, щебета со скрипом, нытья с хохотком, тепла с холодком, о ком я?… О ком?…
Я – о той, что пришла, что нашла, отыскала меня здесь, вдали, разбудила, развеяла, перетряхнула всего, я – всего лишь её отражение в зеркале времени, здесь все – её отражение.
Я встряхнулся, я ожил, я ждал… Тому, со странным именем… Reader?… Krieger?… Leader?42… удалось, теперь есть другой выход, он вызрел, вырос, налился силой, отбросив в сторону гадкий сахар, уничтожив его, заставив исчезнуть… тем самым придав ему… Но – ночь, зеркало, застывший вакуум, холодно, голодно ждущий, кого отразить… Кого поглотить… Любишь – поглощаешь… или даёшь себя поглотить?… Но… Но любовь – какое слово!…
***
Телефонный разговор вышел коротким. Белый Медведь, не дослушав моё "Александр Анатольевич…", коротко рыкнул: "Жду" и бросил трубку. Через двадцать минут мы уже звонили в его квартиру.
– Молодец, девочка, быстро соображаешь! – Белый Медведь стоял в двери в массивном бордовом шлафроке с кистями, из-под которого выглядывал накрахмаленный воротничок белой сорочки, – ни дать, ни взять, пожилой помещик из "Мёртвых душ". Не хватало только трубки с длинным чубуком, да бакенбардов. Впрочем, кустистые белые брови с лихвой восполняли этот недостаток.
– Женщины всегда соображают быстрее, – продолжал он свою мысль, закрывая за нами дверь и помогая Катеньке снять пальто, – зато мы, мужики, думаем фундаментальнее!