– Ну, вот и слава Богу, – удовлетворенно произнес Гендель. – Наконец-то, договорились. Так вот, юноша, дело в том, что Катарина – душа этого города, его, так сказать, соль. Уж простите мне этот неуклюжий каламбур.
– Какой каламбур?… Какая соль? Вы меня совсем запутали! – воскликнул я, и мысль, которой я это произнес, едва не пробила мне лоб. – При чем здесь Катарина?
– Спокойнее, mein herr, спокойнее! Сейчас я постараюсь вам всё объяснить. Дело в том, что с глубокой древности существует обычай… м-м-м… в определённых кругах, разумеется… раз в тридцать лет выбирать особу, предпочтительно, женского пола для того, чтобы она являлась олицетворением этого города, его хранителем и представителем в мистических сферах. Эта традиция неукоснительно соблюдается уже более тысячи лет. В разное время выбирались разные люди, некоторые из которых, без преувеличения можно сказать, вписали своё имя в историю золотыми буквами. Лучших из них в 1928 году увековечил наш маленький гений, Густав Вайданц. Вы можете видеть их на фасаде… Горсовета. Тьфу, что за мерзость это слово! Короче говоря, сейчас эта функция возложена на Катарину Кох.
– А она об этом знает? – с вызовом спросил я. Что-то мне не нравилась вся эта дребедень.
– Это совершенно необязательно. Их, этих людей, никогда не посвящали в тайну. Никакого запрета нет, просто незачем осложнять им жизнь излишним знанием. Практически все они узнавали о своей миссии уже потом, после отшествия в мир иной, как у вас принято говорить. Впрочем, теоретически, они могут об этом узнать. Некоторые не в меру болтливые люди писали об этом в своих книгах. Так что, если Катарина когда-нибудь увлечётся некоторыми характерными, – Гендель намеренно подчеркнул это слово, – аспектами истории города, что-то она сможет узнать. Хотя, повторяю, на её жизнь это никак не повлияет.
– То есть, вы хотите сказать, она в каком-то смысле обречена? – мне внезапно стало страшно и больно за Катарину. За мою Катеньку…
– В каком-то смысле да. Что же касается каламбура, слово Halle на кельтских языках означает "места, богатые солью", – в голосе музыканта послышался явный смешок. Видимо, он относился к кельтам с пренебрежением.
– Подождите, подождите… Я понял вас относительно этих таинственных традиций. Зачем-то, вернее, почему-то вы выбрали Катарину… – сомнения мои всё больше усиливались.
– Не мы! – перебил меня Лютер. – Не мы выбрали! Мы слишком ничтожны для таких дел. Есть кое-кто гораздо выше и могущественнее нас. Мы – лишь хранители, – звук храмового колокола как бы подтвердил его слова. – Наша задача – наблюдать за ней, хранить её, помогать ей. И до последнего времени мы с этой задачей успешно справлялись. Мы устроили её перевод в одну из школ нашего города. Роланд лично беседовал с министром просвещения.
Каким образом, интересно, каменная статуя могла это сделать?
– Во сне, конечно, – ответил на мою мысль Лютер. – Он у нас очень спать любит, вот и чувствует себя в стране грёз как дома. Ему и поручили. И делу польза, и ему удовольствие. Потом квартирку ей подыскали хорошую, уютную, рядом с собой. И ей хорошо – она с детства старинные вещи любит, и нам удобно. Ведь каждый день по два раза видимся. Даже педераста ей в соседи подобрали, чтобы не случилось чего. Только вот с тобой закавыка получилась. Чего-то мы не учли, хотя я, как старший, заранее предупреждение получил. Ну да кто же мог знать, что ты, будучи воспитанным на принципах атеизма, в кирху попрешься?
– Так вы всё заранее знали? – спросил я потерянно.
– Не всё. Только то, что нам посчитали нужным сообщить. Вот и прокололись. Роланд предлагал на всякий случай возле тебя потереться в толпе. Под локоть в нужный момент толкнуть, чтобы ты объектив выронил, когда фотографировал…
– Это ещё зачем?
– Ну, вещь ведь дорогая. Ты бы расстроился, что он разбился, поехал бы домой или в магазин, чтобы новый купить. Вот вы бы с ней и не встретились, – обстоятельно разъяснил мне богослов-реформатор.
– А ведь точно, не встретились бы! – подумав, согласился я. – И что помешало?
– Да жадность моя! Хозяйственность бюргерская! Думаю, люди старались, делали, а этот пентюх тебя под локоть толкнёт – и весь труд людской насмарку!
По булыжной мостовой прокатился камушек. Наверное, это Лютер сплюнул от раздражения.
– Да и на твой немецкий язык понадеялись. – вступил в разговор Гендель.
– На мой немецкий? – удивился я. Надо же! Мой немецкий!
– На его отсутствие, – пояснил композитор. – Подумали, что даже если ты с ней рядом окажешься, ничего всё равно сказать не сможешь. И стесняться будешь. Кто же знал, что она в России училась?
– Так вы не знали?… – я даже засмеялся. Заговорщики, блин!
– Тебе же говорят, нам сообщили только то, что сочли нужным, – досадливо сказал Лютер. – А этого не сказали. Да ладно! Всё хорошо, что хорошо кончается!
– Смотря для кого… – не согласился с ним я.
– Для Катарины. Это точно, – в голосе доктора Мартина прорезался явный металл.
– А для меня? – я не собирался сдаваться.
– А мы – не твои хранители, а её, – парировал Лютер.
Что-то в этом рассказе меня не устраивало, что-то не вписывалось в ставшую привычной логику. Я быстренько прокрутил в голове слова каменных хранителей и понял.
– А что значит "Роланд предлагал под локоть толкнуть"? Это как?
– А я бы мог! – раздался голос из-за башни. – Старый воин – мудрый воин.