"Странно" – думал я, усталой горошиной катясь по древне-серому, изжеванному лестницей проходу с южной стороны Маркткирхе, через который, собственно, Рыночная Площадь и стекает на Зальцграфенштрассе, – "Так случилось, что, идя к Катарине, я всегда опускаюсь, двигаюсь вниз, словно ныряю куда-то. А уходя от неё, наоборот, словно выныриваю. Значит, Лютер прав, и мне действительно нужно навести порядок в своей жизни. Но откуда у меня взялось ощущение того, что Доктор обращался не к одному мне, а к двоим? Оттого, что он вначале обращался ко мне на "ты", а затем на "вы"? Или..."
Катарина была дома. На ней был приглашающе прозрачный халатик. Она в последнее время часто надевала его, ожидая меня. Как она говорила, этот халат на глазах изменял форму моего взгляда, и ее это заводило. Я старательно обошёл подставленные для поцелуя губы и, не раздеваясь, сел в кресло.
– Что случилось? – ровным голосом спросила она, присаживаясь напротив и разливая по рюмкам вишнёвый ликёр своей бабушки.
– Нам надо расстаться. – ничего оригинальнее я придумать не смог.
– То есть, настал тот день, когда я из категории "не знаю" перешла в категорию "смогу бросить"? – меня всегда восхищала её способность дословно запоминать то, что я когда-либо говорил.
Она удивительно вписывалась в интерьер своей гостиной. Или он вписывался в неё. Потому что назвать её частью интерьера или пейзажа я никогда бы не смог. Слишком она была цельной, слишком самодостаточной. Просто в определенный момент становилось ясно, что вот такая Катарина (а она могла быть совершенно разной – усталой, разбитой, вдохновленной, соблазнительной, старой или молодой) не может существовать вне данного места, освещения, воздуха, запаха. Как будто сама природа всегда приходила ей на помощь и выстраивала вокруг неё некую картинку, центром, сутью которой была она сама. Боже мой, как мне нравилось потом вспоминать все детали! Это было сродни поэзии, живописи или музыке.
Старинный торшер, стоявший в углу, мягким охристым светом освещал журнальный столик, и ликёр рубиново светился, время от времени кутаясь в покрывало из табачного дыма. А фонари, освещавшие улицу, нахально добавляли немного своих рефлексов в блики на мебели и стекле. И в этом двойном освещении Катарина казалась какой-то весталкой, и говорить с ней на ту тему, с которой я пришёл сюда с Площади, было мукой.
– Ты не понимаешь… – сбивчиво начал я. – Это не просто оттого, что я решил тебя банально бросить… Это просто… это необходимо, потому что так нельзя… так неправильно…
Она молча смотрела на меня безмятежным взглядом, изредка кивая головой, почти не моргая, ведь считается, что так можно сморгнуть, сглазить своё счастье. А я говорил, и говорил, и говорил, не смея остановиться, выговаривая свои страхи и сомнения, вспоминая поэтов и философов, чтобы за чужими словами спрятаться от неотвратимого. Я курил сигарету за сигаретой, ведь трубка требует сосредоточенности и покоя, а значит, сейчас она была мне противопоказана.
Пепельница уже давно насытилась смятыми окурками, и эта свалка отработанных вздохов, окрашенных смолами и горькими словами в грязно-серый цвет, ещё сильнее подчеркивала настроение прощания, которое билось во мне мутными волнами, выбрасывая на берег пространства между нами гальку мелких, седых, невыразительных слов.
И ожидание счастья постепенно покидало глубину глаз Катарины, они выцветали и морщились, и единственным, что удерживало их в этом пространстве прощанья, была живая вода её слёз, дрожащих в потаённых уголках её взгляда.
В какой-то момент она протянула руку и включила музыку. Яша Хейфец играл "Чаккону" Витали. Плач женской души, сыгранный виртуозной рукой гениального еврея… Вот опять мир пришёл ей на помощь. И небо ответило чувственному Томазо дождем. Дождь тихонько застучал по карнизам, освобождая Катарину от плача, давая передышку, вздыхая за неё лёгкими тучами.
Я замолчал. Всё, что я хотел, что я мог сказать, было уже изжёвано и выплюнуто непослушным языком, который отказывался мне подчиняться, моля об обратном. Я не знал, не мог доселе подумать, что мне будет так больно сказать женщине о том, что между нами всё кончено.
И тогда заговорила она. Голос её зажурчал лесным ручьём, который мы слушали, гуляя по парку в Хайде, мы описывали круги вокруг поросшего деревьями холма, на котором были надежно укрыты от пытливых туристов развалины замка Гибихенштайн. Горожане, гуляющие во множестве по парку, были далеко, как далеко была и сама городская жизнь с её заботами, завернутыми в оберточную бумагу замыслов и планов. И наши голоса, а мы говорили тогда о Хайдеггере и, как ни странно, о Бахе, подсвечивались лишь шумом ветра в голых ветвях да пением ручья, упрямо разбрызгивавшего в пасмурный день подростковую радость…
Катарина говорила не о себе, не обо мне, не о нас. Она говорила о мире, о гармонии, пронизывающей и связывающей его в единое и прекрасное целое. Об облаках, способных легко из двугорбых верблюдов становиться слонами, плавно перетекающими в ангелов, о женских ладошках, в тоске зажатых между коленками и о бесплодных мужских поисках любви с яростным мечом в руках…
Хейфец перешёл к Баху, и дивные воздушные замки концертов галльского органиста как нельзя более точно рисовали в ночном воздухе лёгкие прозрачные иллюстрации к словам Катарины.
Я слушал её голос и временами не понимал, где нахожусь, и кто говорит со мной. В произносимых ею словах мне слышались интонации Генделя и нотки Лютера, толкующего послания апостола Павла. Иногда, мысленно не соглашаясь с ней, я ощущал в себе Роланда. Иногда становился самим собой, пахнущим эфиром и эвгенолом созерцателем.
Я сидел в кресле, послойно слизывая приторный ликёр, и чувствовал себя то маленьким мальчиком, упрямо не желающим понимать таких ясных и предельно понятных вещей, то усталым путником, подпоясанным вервием пройденных дорог и запечатлевшим на постных щеках все изгибы своего пути. Я почти наслаждался этой ночью, но это было запретное наслаждение, пропитанное порочностью, заключённой в самой природе сегодняшней ночи…
– Ну что ж, – сказала Катарина, легко вставая со своего кресла, – последнее слово сказано. Настало время для последнего желания.
И начала расстегивать халат.
***
Март во сне был ярким и бесшабашным, как старшеклассник, впервые выпивший водки. Он сдувал с сияющего голубым неба белые облака, заставлял таять остатки сугробов и вовсю свистел ветром как малыш сквозь дырки от выпавших молочных зубов. Он был бы совсем бесшабашным, если бы не церковь, стоявшая прямо напротив Дома с Совой. Церковь смотрела на март с доброй материнской улыбкой. Сколько мартов видела она за свой долгий век! Сколько снега почернело и растаяло гнилыми зубами, обнажая дёсны тротуаров, пока она, невеста Христова, стояла здесь, сохраняя белизну своей непорочности под золотыми венцами куполов! И март под ее взглядом изо всех сил старался быть серьёзным, но время от времени вновь срывался, пускаясь в пляс под африканские ритмы капели.
Ритмы были беззвучны, они подразумевались, но не звучали, и это было как чеховское ружьё на сцене или как двадцать второй аркан. Отсутствие звука обычно ассоциируется с нуаром, но сон был цветной, а звуков в нём не было. И это было странно, и мысли терялись в поисках нот, а, не найдя, растерянно топтались на месте, путаясь друг с другом.
Мы с Катенькой постояли, переплетясь, под Совой и вошли в церковь. Витое золото иконостаса струилось на пол, лики на иконах были строги и небесно-красивы, тяжёлый бархат хоругвей напоминал о грехах, одновременно даря надежду. На нас смотрели только иконы, людей в храме не было. Солнце мартовского дня с трудом протискивалось сквозь стрельчатые окна, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки.
Старец в белых святительских одеждах стремительно вышел из алтаря и стал на амвоне, пристально глядя на нас. Я смотрел на него и чувствовал, как его взгляд очищает мне душу, отшелушивая с неё коросту пустой и надоедливой повседневности.
Не сводя с нас взгляда, старец медленно опустился на колени и сделал нам знак сделать то же самое. Мы подчинились. Это было странно – разговор без слов, покаяние без слёз, благословение без жестов. Всё заменял взгляд, протянутый сквозь пространство храма и время доверия. Пятна света легко скользили по мрамору полов, делая их прозрачными и невесомыми, такими, по которым могут и должны ходить ангелы и святые. Мгновение растянулось и выросло, оно впитало в себя всё – и прошлое, которого нет, и будущее, которое неизвестно когда и как произойдёт, и настоящее, которому не было никакого объяснения.
Старец посмотрел на меня и сделал мне знак подняться. Я встал с колен, он кивнул мне, давая понять, что хочет общаться с Катенькой наедине. Я повернулся и медленно пошёл к выходу, туда где синело яркое и громкое мартовское небо и фиолетово хмурилась Сова под балконом. На ходу я рассматривал иконы и росписи на стенах, пытаясь разобрать киноварные титла замысловатой вязи. Выйдя на паперть, я с удивлением увидел за домом с Совой точно такой же храм, как тот, из которого я вышел, но угольно-чёрный. Чёрным было всё – купола, кресты, стены. Над этим храмом в небе кружила стая чёрных воронов.
Я обернулся – так бывает только во сне,– я видел одновременно и белые стены, и золотые купола с сияющими молниями крестов, и Катеньку, стоящую на коленях перед старцем, и взгляд мудрых старческих глаз… Два храма-антипода стояли друг напротив друга, разделённые домом с Совой, как будто накапливая силы перед решающей схваткой…
И в этот момент появился звук. Звонили колокола, переполненные радостью – на белом храме, и исполненные тревоги и боли – на чёрном. Я отвернулся от чёрного храма и посмотрел внутрь белого. Старец встал с колен и перекрестил Катеньку. Она начала тяжело подниматься, и сон закончился.
***