***
Рыночная Площадь была заполнена народом. Неудивительно – конец рабочей недели, восемь часов вечера, магазины ещё открыты, в кафе только начинается веселье, вот люди и выбирают свой досуг. На какое-то мгновенье мне стало не по себе, даже пробила лёгкая дрожь, как будто мне предстояло на виду у всех заняться чем-то постыдным, интимным. Но никто не обращал на меня внимания, люди сновали мимо меня, как будто я был пустым местом или памятником, стоящим здесь с незапамятных времён, и уже успевшим настолько намозолить глаза, что они устали и перестали выделять его из общей массы интерьера. Я как будто стал зеркалом, в котором отражались здания, люди, булыжник мостовой, я стал зеркалом в хитроумной оснастке какого-нибудь фокуса с исчезновением ассистента. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо потому, что мне совершенно не было нужно привлекать к себе чьё-либо внимание, а плохо оттого, что… да просто плохо ощущать себя пустым местом.
Я медленно пошёл к собору, но идти почему-то было трудно. Нет, у меня ничего не болело, не кружилась голова, дышалось легко, только ноги почему-то не шли. В результате, пройдя буквально несколько метров от остановки, я остановился. Лютера на стене собора я, правда, видел и отсюда, но всё же хотелось подойти поближе. Всё-таки я не был приучен разговаривать издалека. Но, как оказалось, я зря переживал по поводу приличий.
– Ты пришёл! Натворил дел и пришёл! – Лютер был явно рассержен.
– О чём вы, Доктор? – спросил я.
– О чём! Он ещё и спрашивает! Закружил вокруг себя трёх мэдхен и притворяется безвинным и наивным, греховодник!
– Мэд хэндс?… – переспросил я. – При чем здесь бешеные руки?
– Вы не поняли, юноша. – раздался сзади и слева от меня величавый, насыщенный обертонами, голос. – Не mad hands, a mädchen – девушки. Некая неуклюжая игра слов, так характерная для нашего дорогого богослова. Намёк на бешеные руки тоже попахивает, вы не находите?
– Не забивайте ему голову вашей ученостью, маэстро! Можно подумать, я не понимаю ваших намеков на владение английским языком! Великое дело – уроженец Саксонии-Анхальт получил британское гражданство!
– Ну что же, каждому Хуану – своё сомбреро. Я за свои таланты получил британское гражданство, вы за свои – Катарину фон Бора, – парировал Георг Фридрих Гендель, а это был именно он, точнее, его статуя, стоявшая на постаменте посреди Марктплац.
– Не смейте трогать мою Кетхен! Она гораздо выше и лучше всех ваших сонат, кантат и ораторий!
– Конечно! Стопка моих нот, положенных друг на друга, не дотянет до ярда. Кетхен, без сомнения, выше. Я слышал, она у вас женщина весомых достоинств.
– Вес её достоинств – ничто по сравнению с весом ваших денежных мешков. Ведь я не ошибусь, если скажу, что вы очень дорого оцениваете ваш композиторский труд, – язвительно произнес Лютер.
– Не ошибётесь, ваше высокопреподобие. Но "всяк труждающийся достоин пропитания", не так ли? Это ведь не я говорю, а Святое Евангелие.
– Так, так… Только слишком дорогое у вас получается пропитание. Не питаете ли вы тем самым свою непомерную гордыню? Смиритесь, смиритесь и живите по слову Божьему, говорю вам! Вам ли говорить о Евангелии? Вы всей своей жизнью извращаете смысл Божьего слова! Вы лицемерно используете тягу людей к вере, засоряя их головы своей музыкой, вы паразитируете на церкви, не стесняясь тянуть деньги всеми доступными вам средствами, вы в то же самое время пишете оперы на всякие развратные темы, возбуждая в людях похоть, а сами при этом наплевали на главную и первую заповедь Божию!
– О чем вы, доктор? – мне даже показалось, что статуя Георга Генделя в гневе сменила позу.
– Вы не выполняете Божью заповедь "плодитесь и размножайтесь"! Что-то я не слышал о вашей жене и о детях! – торжествующе обличал его Доктор Мартин.
– Во-первых, я не обязан отчитываться перед всяким монахом-расстригой, а во-вторых, вам ли не знать понятия "целибат"? – к Генделю вновь вернулась величавость.
– Не пудрите мне мозги! Целибат! Всей своей жизнью вы нарушаете Божественную гармонию!
– Вам ли говорить мне о гармонии? Вы ввергли своим учением в разврат бóльшую часть германских земель, вы своей неумной реформацией разрушили церковь, вы, в угоду своим комплексам, вытравили Веру в Бога у дотоле весьма набожных германцев!
– Каким таким комплексам? – недоуменно переспросил Лютер.
– Вспомните Фрейда. Ну, того самого вздорного бородатого старика из Остеррейха19, который не выпускал изо рта гнусный pipimacher20 из табачных листьев. – Гендель возмущённо фыркнул.
– Это того, который здесь брызгал слюной по поводу того, что каждый сын мечтает переспать со своей матерью?! Тьфу! Вспоминать противно!
– Да, да. Того, которого вы прокляли слишком уж сильно.
– На свете нет такого проклятия, которого заслуживает этот извращенец! – с пафосом воскликнул доктор богословия.
– Согласен. Но это не отменяет моего мнения по предыдущему вопросу. Не вам говорить мне о гармонии. Вся моя жизнь, и как музыканта, и как человека, была подчинена поиску гармонии, её выражения инструментами композиции и аранжировки! – в голосе композитора тоже хватало пафоса.
– Не переоценивайте себя! Музыкантишка! – Лютер буквально выплюнул изо рта это слово.
– Расстрига! – парировал Георг Фридрих. – Вы хоть представляете себе, какая это ответственность – работать с каждым голосом хора или оркестра так, чтобы они не мешали друг другу, не смешивались друг с другом, но оттеняли и дополняли каждый другого?
– Нет! И не собираюсь представлять! – заносчиво воскликнул Лютер.
– Понятно. – протянул Гендель. – Для вас же все, кроме вас самого, – стадо! А зачем стаду гармония? Стаду нужно одно: плодиться и размножаться. И жрать от пуза. В этом вы видите Божественную гармонию, правда?