– Ты что, с ума сошёл? Я семью жду…
– А ты мне не тычь! Семью он ждёт. Где ты её ждёшь, семью свою? У немки в постели?
Коля стукнул кулаком по столу. Звякнуло стекло, и наступила пауза. Капитан буравил меня глазами, я тёр лоб и боялся посмотреть ему в глаза. Дурацкое ощущение – знаешь ведь, что не совершил ничего криминального, а чувствуешь себя последним преступником.
– Похоже, у тебя действительно везде наблюдатели со свечками расставлены, – наконец сказал я, изо всех сил стараясь говорить спокойно и непринуждённо.
Косоруков вылил в свой стакан граммов двести спирту, выпил его скучно, как воду, и снова посмотрел на меня.
– ЗНАТЬ… – полушепотом сказал он и похлопал своей ладонью по моей руке. – Знать – это моя работа. И я её делаю хорошо. Всегда помни об этом. И о нашем разговоре тоже. Жизнь у каждого одна. И прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно. Так что думай. До скорых встреч!
Потом засмеялся и вышел. А я остался сидеть за столом, вертя в руках острый элеватор для удаления корней и изо всех сил стараясь не распороть себе палец от злости и бессилия. Мне было мерзко и страшно…
***
Два письма пришли одновременно. Может быть, почта так пошутила, но я лично думаю, что кто-то, сидящий повыше. Иначе, чем гримасой судьбы, это не назовёшь. Одно письмо было от Ирины, другое – от Катеньки. То, что они пришли одновременно, уже само по себе было малоприятным, и это вызывало плохие предчувствия. Я пришёл домой и, не раздеваясь, начал читать. Естественно, первым я разорвал конверт с письмом от жены.
Дорогой Володя!
Долго не решалась написать тебе, но видимо, этого не избежать. Вся наша с тобой жизнь постепенно развивалась в этом направлении, стремилась к такому вот результату. И сейчас наступил тот момент, когда уже ничего поделать нельзя. Нужно, как ты сам говоришь, решать вопрос хирургически.
Думаю, ты уже понял, о чем пойдёт речь. Я не приеду к тебе. В моей жизни появился человек, который заботится обо мне, любит меня и угадывает каждое моё желание. Мне с ним тепло и уютно. Я уже устала бороться за каждую мелочь, устала доказывать всем (и себе самой, кстати), что с милым рай и в шалаше, что любовь способна победить все мыслимые и немыслимые трудности. Может быть, это действительно так, только я больше не хочу никаких трудностей. Я хочу просто жить. Радоваться, быть любимой и не преодолевать препятствия всякий раз, когда мне захочется любви и нежности. И каждое утро просыпаться не в чьей-то чужой квартире, а в своей постели.
Я понимаю, что это похоже на предательство, и мне очень тяжело от того, что приходится так поступать. И Сережку мне жаль, не хочется отрывать его от отца. Но, в конце концов, надеюсь, что он привыкнет к Тимуру, а Тимур, по-моему, уже к нему привязался, балует его, играет с ним, устраивает сейчас в спортивную секцию.
Я не собираюсь совсем изолировать тебя от сына, и когда ты приедешь, мы придумаем, как вам с ним встречаться, а пока пусть всё идёт естественным и мирным путём.
Прости меня и постарайся понять.
Ирина.
Нельзя сказать, что я был расстроен или обижен. Не расстроен я был, а опустошён. Я чувствовал себя книжным шкафом, в котором до поры хранилась масса книг, каждая со своей историей, со страстями и переживаниями, с веселыми и грустными переживаниями, с фотографиями и карандашными пометками на полях.
Всё это хранилось на разных полках, что-то с любовью и бережностью, что-то – сваленное в беспорядке с обещанием самому себе обязательно разобраться и навести порядок. Всё это хранилось и множилось, а потом кто-то пришёл и выволок содержимое, покидал в сумки, пакеты, ящики, а может, просто в мусорное ведро, и ушёл. И шкаф, в одночасье ставший пустым, одиноко стоит в холодной комнате и грустно качает раскрытыми створками…
В комнате действительно было холодно – уходя в медпункт, я раскрыл окно, чтобы выветрился запах табака. Закрыв окно, я подошёл к комоду, на котором среди прочего стояла початая бутылка немецкого коньяка Weinbrandt, налил себе рюмочку и начал набивать трубку, стараясь, чтобы движения были неспешными и плавными, как учил меня капитан Ясимчук. Закурил, не спеша выпил коньяк и сел в кресло, собираясь уже начать себя жалеть, но вовремя вспомнил о втором, Катенькином письме. Ну что ж, посмотрим, что в нём…
Здравствуйте, Володя!
Видимо, и в самом деле, наша встреча не была случайной. Сейчас я очень часто об этом думаю. "Очень часто" – не совсем корректное определение. Я думаю об этом постоянно, даже когда сплю. Странно, казалось бы, что могут изменить в нашей жизни несколько ничего не значащих слов, да пара взглядов? Ну, ещё несколько писем… Но – вот, получается, могут. И изменили. Сразу оговорюсь – то, что я пишу, ничего не меняет. Я ни на что не претендую, не собираюсь добиваться взаимности, завоевывать вас любыми способами. Я просто хочу, чтобы вы знали, что где-то далеко есть человек, которому небезразлично, что с вами происходит. И что с того, что этот человек – женщина? Я ведь не нарушаю приличий, не пытаюсь отбить вас у жены, которую вы, по-моему, очень любите.
Наверное, дело в том, что каждому из нас жизненно необходимо кого-то любить, кому-то сопереживать, о ком-то тревожиться. Это – одно из качеств того, что мы называем "жить". В моем случае этим "кем-то" стали вы. Такая вот я невезучая – увлеклась женатым человеком, да ещё и живущим за тридевять земель! И это после того, как… (далее зачеркнуто).
Я продолжаю работать в "Ладе". В моем положении трудно отказываться от денег, тем более, что посетители нашего кафе дают на чай очень щедро. Так что каждый день я присутствую на чьём-либо празднике или на свидании. Подсматриваю, так сказать, в щелку. Между бутылками на подносе. По-моему, недавно я видела у нас вашу жену. С ней был молодой человек, похожий на вас, только волосы чёрные. Я подумала, наверное, ваш брат. Знает, что ей без вас тяжело, вот и решил немного развлечь.
Как ваши дела? Ездили куда-нибудь? Хотя, зачем вам куда-то ездить? Я недавно прочла в энциклопедии о Галле. Оказывается, это древний город с почти тысячелетней историей. Сколько великих людей было связано с этим городом – Гендель, Бах, Лютер! Я вам очень и очень завидую, Володя. По-хорошему, конечно. И ещё, я часто вспоминаю ваши слова о том, что я очень подошла бы к Германии, а Германия – ко мне. И эти слова меня волнуют, что-то во мне пробуждают, не знаю даже, как это выразить… Жаль, что это всё так и остаётся внутри меня, вот только вам я могу это сказать, да и то, потому что вы далеко. Были бы рядом – не решилась бы, не сказала.
Пишите мне, Володя, очень прошу вас, пишите. Буду с нетерпением ждать.
Катя.
Странное чувство было у меня после Катенькиного письма. То есть, если бы оно пришло само по себе, а не в связке с письмом жены (или теперь уже бывшей жены), я бы, наверное, обрадовался ему, даже погордился бы обычной мужской гордостью, но немного, совсем немного. Всё таки, несмотря на общительность и некоторую способность нравиться женщинам, ловеласом я себя никогда не считал. Не было у меня к этому ни азарта, ни просто интереса. Но вначале, перед этим письмом, я прочёл совсем другое. И это прочтение окрасило все последующие события в мрачные тона. Да ещё и Катенькины слова о том, что она встретила Ирину в "Ладе" с кем-то похожим на меня, но темноволосым. Ну нет у меня братьев и никогда не было! Так что, Катенька, милая Катенька, настроения ты мне не прибавила, хотя и понятно, что сделала это не умышленно. А может, всё же умышленно? Вот, мол, какая она! Ты её ждёшь, скучаешь по ней, любишь её, а она… Да нет! Зачем ей это? Мы ведь почти не знакомы. Да и вообще, не в Катеньке дело, а в том, что семьи у меня, похоже, больше нет. Семьи нет, дома тоже нет. Есть три женщины, с каждой из которых меня что-то связывает. С каждой что-то своё, отличное от других… Хорошо, что есть трубка, иначе я бы уже сигарет десять выкурил, наверное, от такого расстройства. Вон, неспешно уже четвёртую рюмку коньяка пользую. Надо заканчивать! Я отставил рюмку и включил радио.
– …Unsere Martin-Lüther Universität im Halle–Wittenberg… – резанули меня слова, произнесённые немецкой дикторшей.
Я посмотрел на календарь. Да! Доктор Мартин Лютер нашёл-таки способ напомнить о себе! Я начал спешно одеваться, ведь уже стемнело. Рыночная Площадь ждала меня.