Я выныривал из сна долго и трудно. Сон мой течением горной реки несколько раз зашвыривал меня обратно, в самые свои глубины, но дна его я так и не достиг. Звон колокола на Маркткирхе одновременно и будил меня, и отправлял обратно, к благовесту колоколов на небесно-белой колокольне храма из моего сна. Так я потерянно бился, словно поплавок, между сном и явью, пока наконец не открыл глаза. И тут сон сразу отпустил меня. Я вырвался из него и сразу же рухнул на постель.
В рассветном полумраке я увидел Катарину. Она лежала на боку, опираясь на локоть, и не отрываясь, смотрела на меняя. Взгляд её был лёгок и безмятежен, но именно этой своей безмятежностью он пригвоздил меня к подушке. Так не смотрят на тех, кого любят, на тех, по отношению к кому вообще хоть что-то чувствуют. Таким взглядом обычно скользят по иллюстрации в журнале, и при этом совершенно неважно, красивая она, эта иллюстрация, или наоборот, серая и бездарная. Достаточно того, что дали себе труд посмотреть на неё. Теперь можно перевернуть страницу и забыть.
Таким взглядом смотрят на чужих людей, на прохожих или пассажиров в трамвае, с которыми, хочешь – не хочешь, приходится проехать бок о бок несколько остановок. Когда взгляд вроде бы и внимательный, но сквозь …
Слова, которые родились у меня в мозгу при пробуждении, приклеились к нёбу. Я посмотрел ей в глаза и несмело улыбнулся. Все мои вчерашние мысли о разрыве куда-то улетучились, исчезли, не оставив следа. Я уже не хотел ничего, только быть с ней, смотреть в её глаза, доверять ей всё – свои сомнения, мечты, сокровенные мысли, но… Яша Хейфец играл "Чаккону" Витали, и она звучала фальшиво, хотя я понимал, что гения невозможно заставить сфальшивить, он скорее умрет, чем возьмёт диез вместо бекара…
Катарина не дрогнула, не пошевелилась, заметив моё пробуждение, лежала и смотрела на меня. Рассветные тени замерли на её лице, раскрасили тело в серо-голубые тона. Она казалась мраморной статуей, и лишь лёгкое шевеление ночной рубашки на груди говорило о том, что она дышит.
Во всей этой картине был какой-то внутренний ритм, и я в конце концов подчинился ему, позволил ему играть со мной, повелевать и управлять. Так мы лежали и смотрели друг другу в глаза, и скрипка летала, как уголь в руке графика, рисуя в воздухе портрет художника в его преждевременной старости.
Слова о старости пришли мне на ум не случайно – я как будто раздвоился, во мне одновременно находились два разных человека, два независимых друг от друга мужчины, живших каждый своей жизнью. И в то время, как один из них молодел, наливался силой и упивался сладостью символов "нефритовый жезл" и "бутон розы", готовясь начать серию поступательных движений к сиюминутной цели, величина и значимость которых возрастала с каждой его секундой, второй столь же стремительно старел, двигаясь к смерти, как Хейфец – к коде. Они мешали друг другу, они уравновешивали друг друга, они жить не могли друг без друга. Сопротивляясь друг другу, они созидали меня, всего меня, – клубок из противоречий, страха, усталости и любви. Мне было больно, но в то же время легко и спокойно. Я думал о любви как о смерти, я мерил смерть любовью, и впервые в жизни понял, что смерть может быть желанной, если ты умираешь, любя.
Это было время гармонии. Это было сюрпризом, неожиданным подарком. Это было долгим, как вечность, хотя длилось всего несколько минут. Говорят, что перед смертью человек за доли секунды ярко и выпукло вспоминает всю свою жизнь, не упуская из виду ни одной мелочи, ни одной подробности… Не знаю. Передо мной не мелькала моя жизнь, да и чему там было мелькать? Вся моя жизнь (я ощущал это каждой своей клеточкой) сейчас лежала передо мной в соблазнительной позе и смотрела на меня лёгким как пёрышко взглядом.
"Чаккона" закончилась. Эхо скрипичного плача забилось за портьеры и погасло там. Серый цвет решил стать голубым, и теперь розовел от стыда. Утро постепенно становилось ярче.
Мы одновременно вздрогнули от наступившей тишины. Наши пальцы сплелись, отмечая начало нового этапа.
– Мне приснился странный сон, – сказал я, глядя на неё пристально, как в первый или в последний раз.
– Какой? – голос её был чуть хрипловатым со сна, но в нём звучала мелодия. Её мелодия…
Странно, но я не путался, не подбирал слова, они рождались сами собой, текли плавно и легко, как будто урок, заученный накануне наизусть. Она слушала внимательно, не перебивая меня и не задавая вопросов, иногда кивая, иногда отводя от меня взгляд. Так учитель слушает на занятиях ответ ученика, не выказывая удовлетворения или неудовольствия, просто проверяя качество выполненной домашней работы. Потом встала с постели, подошла к книжному шкафу и достала оттуда книгу. Книга была явно старинной, небольшого формата, в переплете из темно-коричневой кожи.
Катарина на ходу пролистала страницы, ища нужное место, и, ложась, прочла мне, на ходу переводя:
– "Сновиденье, сдается мне, обороняет нас от жизни, удручающе размеренной и привычной, освобождает узницу-фантазию, чтобы та отдохнула, разбрасывая вперемежку все зарисовки жизненного опыта, веселой детской игрой рассеивая всегдашнюю взрослую деловитость. Если бы не сновиденья, старость приходила бы гораздо скорее. Даже если греза — не откровение свыше, я склонен полагать, что она — Божественное напутствие, доброжелательная проводница в нашем паломничестве к Святому Гробу. Нет сомнений, то, что мне снилось нынче ночью, не останется в моей жизни без последствий: у меня такое чувство, что этот сон для моей души — стремительное колесо, влекущее вдаль."
– Как хорошо сказано. Чьи это слова?
– Это Новалис.
– Никогда не слышал…
– Наш поэт, он жил в восемнадцатом веке. Он не очень известен. Эту книгу подарила мне бабушка, она из семейной библиотеки. Её когда-то приобрёл мой прапрадед.
– Очень точно сказано: "Если бы не сновидения, старость приходила бы гораздо скорее".
– Новалис был талантливым философом, но он умер молодым, ему не было тридцати. Наверное, поэтому в его произведениях так много молодости и красоты. Но… старость всё равно наступает… – она снова смотрела на меня тем же легким, чужим взглядом.
– Я хочу остаться с тобой. Навсегда, – сказал я.
– Нет, – сказала она. – Последнее желание исполнено. Теперь пусть палач делает своё дело. Не мешай ему.
– Но почему?… Почему?… – попытался я протестовать.
– Потому что это бессмысленно. Мы с тобой вышли из своей реки.
– Из какой реки?! – шёпотом закричал я. Всё-таки, не нужно раздражать старичка-гомосексуалиста за стенкой.
– Из той, в которую нельзя войти дважды, – она прикрыла глаза и с трудом сглотнула. Потом снова посмотрела на меня, и в её глазах была боль.
Боль, окрашенная восходом – что может быть безысходнее? Что может ранить глубже? Только любовь, которая не нужна…
– Вечером было сказано много слов, которые слишком сильны, – Катарина говорила очень тихо, почти неслышно. – Они меняют время, меняют пространство. Меняют жизнь. После них уже не может быть как прежде. Должно быть по-новому. И мы оба сказали эти слова. Теперь ты должен уйти.
– Как? Куда?…