– Тебе есть, куда идти. Уходи. Подожди…
Катарина порывисто притянула меня к себе. Несколько секунд мы лежали неподвижно, прижавшись друг к другу так тесно, что, казалось, ещё чуть-чуть – и мы срастёмся, станем андрогином из греческих мифов, но она рывком освободилась из моих объятий и легла на спину, глядя в потолок.
– Уходи.
Ночь совсем закончилась. Я ушёл.
***
Я вышел из дома рывком, и подъездная дверь, обычно закрывавшаяся гладко и почти бесшумно, бабахнула мне вслед прощальным салютом. Этот стук даже обрадовал меня – ведь я так не хотел уходить! Я так хотел остаться, и мне в ту минуту было бы достаточно любого, пусть даже малейшего внешнего обстоятельства, которое я смог бы считать неким знаком того, что мне нужно, просто необходимо, остаться. Но громкий и резкий стук двери был совершенно противоположным знаком, ведь войти в неё я теперь мог, только нажав на кнопку домофона и получив согласие Катарины, а это было совершенно невозможно.
Я вышел из дома рывком, и быстро пошёл прочь от него, от прошлого. Нет! От самого настоящего из всего, что было у меня в жизни, от настоящего, которое с каждым шагом становилось всё более прошлым, съёживалось, выцветало, покрывалось морщинами, но при этом не теряло своей привлекательности, своей прелести. Ведь любовь не стареет, она просто не имеет прошлого. Если это, конечно, настоящая любовь.
Рывком я достиг Рыночной Площади, ещё укутанной в рыхлый утренний туман, тихой, глядящей на меня широко раскрытыми глазами пустых окон, как маленькая девочка спросонья.
Я дышал громко и глубоко, ведь это трудно – уходить от любви, и дыхание моё было тяжёлым, как булыжная мостовая на Площади, и холодным, как утренний туман. Громкостью вдохов и выдохов я пытался выжать из своей груди бушующие в ней слёзы, и временами мне это как будто удавалось, но потом всё возвращалось вновь. Мне было так трудно, так тяжело, что я не чувствовал пределов своей силы. Я мог сорвать с земли Генделя вместе с его постаментом, мог одним движением очистить восточную стену Маркткирхе от самодовольного барельефа Лютера, я мог… Ничего я не мог. Я просто сильно волновался.
Они заметили моё волнение, заметили его сразу. Они сочувственно глядели на меня, все – и Георг Фридрих, и Мартин, и даже Роланд, хотя ему пришлось тяжелее всех – ведь он стоял спиной ко мне.
– Да, mein freund, это трудно, – сочувственно произнес Гендель, глядя на меня хотя и свысока, но с сочувствием.
– Да-а… тут уж не поспоришь! – поддержал его Лютер. – Одно хорошо – ты сегодня распрощался с большим грехом!
– Не знаю, как с большим грехом, а маленьких он сегодня ночью наделал ого-го сколько! – с одобрением проскрипел Роланд. – Так держать, солдат!
Я остановился и оглядел своих монументальных собеседников. Потом сплюнул на мостовую, заодно наплевав на местные приличия, и громко спросил:
– Вам-то всем что за дело до этого? Какая вам разница, как я живу, с кем сплю и вообще?
– Видите ли, юноша… – рафинированно начал Гендель, но доктор богословия перебил его.
– До тебя лично нам нет никакого дела! – он говорил громко и резко, почти кричал. – И если ты думаешь, что мы тут все только и делаем, что подсматриваем в твою замочную скважину, то могу тебя заверить – ты сильно ошибаешься! Ты даже представить себе не можешь, какое количество людей я повидал с тех пор, как моё изображение поселилось здесь. Вас так много, что вы давно слились для меня в одну безликую серую массу! А теперь представь, что думает себе наш старый Роланд. Он-то старше нас всех, он здесь с одиннадцатого века!
– Так в чем же дело? – с надрывом закричал я. – С какого перепугу вы домотались до меня?
– А дело не в тебе, солдат, – вздохнув, сказал Роланд. – Дело в Катарине. Она должна жить и умереть здесь.
– Почему? – озадаченно спросил я. Мысленно спросил, внезапно вспомнив наказ Лютера при первой нашей встрече, когда он посоветовал общаться беззвучно, мыслями, дабы не привлекать к себе излишнего внимания.
Впрочем, этого можно было не опасаться. Площадь была пуста. Туман не оставил места для людей, даже самых маленьких.
– Вообще-то, это тайна, – смущённо сказал Гендель. – Но тебе мы кое-что раскроем, в порядке, так сказать, компенсации за моральный ущерб. Ты ведь, в некотором роде, пострадал во всей этой истории.
– Скажешь тоже, пострадал! – хохотнул Роланд. – Да я бы так каждый день страдал. Катарина-то – огонь, а не девка! И сиськи, и задница – всё при ней. Эх, где мои семнадцать лет!
– Ваш солдафонский юмор, папаша Роланд, здесь совершенно неуместен! – оборвал его Гендель. Он даже попытался рассерженно стукнуть тростью о постамент, но не получилось.
– Какой я тебе папаша? Храни меня Бог от такого сына! – возмутился Роланд. Ротер Турм, которую он подпирал своей спиной, подозрительно зашевелилась.
– Тихо, господа, тихо! – прекратил зарождающуюся склоку Лютер. – Я, как старший член нашего собрания, делаю вам обоим замечание.
– Член-то ты, может, и член, но только не старший! – не желал успокаиваться старый воин.
– Заканчивай, Роланд! Наш молодой друг сейчас совсем замёрзнет. – поддержал Лютера король барокко.
Меня действительно ощутимо потряхивало. Правда, я не был уверен в том, что это от холода.
– Вот только ради него и закончу! А вам обоим я бы сейчас задницы надрал! Ладно. Всё, – согласно сказал Роланд.