Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В еде он был столь умерен, что никогда за свою жизнь я не слыхал, чтобы он заказывал какие-либо блюда, как делают многие знатные люди; он спокойно ел то, что ему готовил и подавал его повар. Был он сдержан в своих выражениях; и никогда в жизни я не слышал, чтобы он сказал о ком-нибудь что-то худое, как никогда не слыхивал, чтобы он помянул дьявола, каковое слово очень распространено в королевстве, что, как я полагаю, вовсе не угодно Богу.

Вино он разбавлял, поскольку сознавал, что неразбавленное может причинить вред. На Кипре он меня спросил, почему я не добавляю в вино воды; и я ему передал то, что мне говорили лекари, уверявшие, что у меня крупная голова и крепкий желудок и пьянеть я не буду. А он мне отвечал, что они меня ввели в заблуждение, ибо если я не приучусь к этому в молодости и захочу разбавлять вино в старости, меня одолеют подагра и болезнь желудка, от которых я никогда не избавлюсь; а если я и в старости буду пить чистое вино, то буду каждый вечер пьян, а напиваться почтенному человеку весьма постыдно.

И он спросил меня, хочу ли я, чтобы меня почитали в этой жизни и попасть в рай после смерти; и я ему ответил, что да. И он сказал мне: «Так берегитесь же и не делайте, и не говорите сознательно ничего такого, в чем вы при всем народе не могли бы спокойно сознаться: «Это сделал я, это я сказал». И он поучал, чтобы я остерегался опровергать или противоречить сказанному кем-либо в моем присутствии, если только молчание не будет мне во грех или в ущерб, потому как резкие слова вызывают стычки, в коих гибнут тысячи людей.

Он учил, что должно одеваться и вооружаться таким образом, чтобы зрелые мужи не говорили, что ты придаешь этому слишком много значения, а юноши — что слишком мало. И об этом напоминал я отцу ныне царствующего короля[20] из-за расшитой гербами котты[21], какие нынче носят; я сказал ему, что никогда, ни здесь, ни за морем, где я побывал, не видал я ни на короле, ни на ком-либо другом вышитой одежды. А он мне отвечал, что носит такое одеяние, поскольку оно расшито его гербами, и что оно ему обошлось в восемьсот парижских ливров[22]. А я ему возразил, что он лучше использовал бы его, если бы поднес Богу и сделал из своего облачения прекрасный покров, украшенный гербами, как поступил бы его отец.

Однажды король позвал меня и сказал: «Я не решаюсь вести, из-за вашего острого ума, с вами наедине разговор о божественных вещах; поэтому я и пригласил этих двух монахов, что здесь находятся, и желаю у вас кое-что спросить». Вопрос был таков: «Сенешал, — обратился он, — что есть Бог?» И я ему ответил: «Сир, это нечто столь прекрасное, что лучше и быть не может». «Действительно, — вымолвил он, — это хорошо сказано; ибо так написано и в этой книге, которую я держу в руке».

«Хочу еще спросить, — продолжал он, — что бы вы предпочли — стать прокаженным или совершить смертный грех?» И я, никогда ему не лгавший, ответил, что предпочел бы совершить их тридцать, нежели стать прокаженным. И когда монахи ушли, он позвал меня одного, усадил у своих ног и спросил: «Как вы мне давеча это сказали?» И я ему повторил снова эти слова. А он мне ответил: «Вы говорите как безрассудный человек; ибо вы должны знать, что нет более отвратительной проказы, чем смертный грех, потому что душа тогда подобна дьяволу, и посему нет проказы ужаснее».

«Ведь когда человек умирает, он излечивается от своей телесной проказы; но, когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не знает и не уверен, достаточно ли он раскаялся при жизни, чтобы Бог простил его; посему ему нужно опасаться, как бы эта проказа не осталась с ним навечно, доколе Господь пребудет в раю. Поэтому, — продолжал он, — я вас убедительно прошу, из любви к Богу и ко мне, скорее принимать всяческие беды, проказу и прочие недуги, чем допускать до своей души смертный грех».

Он спросил меня, омывал ли я ноги нищим в святой четверг. «Сир, — ответил я, — увы! Ноги этим мужикам я никогда не мыл». «Поистине, — молвил он, — это дурно сказано. Ибо вы не должны пренебрегать тем, что делал сам Господь в назидание нам. И я прошу вас, прежде всего из любви к Богу и из любви ко мне, сделать своим обыкновением омовение ног».

Он настолько был расположен к людям, которые любили и почитали Господа, что возвел в достоинство коннетабля Франции[23] монсеньора Жиля ле Брена, происходившего не из французского королевства[24], за то, что тот был очень известен своей набожностью и любовью к Богу. И тот, полагаю, действительно был таков.

Мэтра Робера де Сорбона[25], прославившегося великой мудростью, он усаживал обедать за своим столом. Однажды случилось так, что тот ел рядом со мной и мы завели беседу друг с другом. Тогда король упрекнул нас, сказав: «Разговаривайте громко, ибо ваши сотрапезники могут подумать, что вы злословите о них. Если вы за обедом беседуете о приятных нам вещах, говорите громко; если же нет, то помолчите».

Однажды, когда король был в веселом настроении, он сказал мне: «Ну-ка, сенешал, докажите, что благоразумный человек[26] лучше набожного[27]». По этому поводу начался спор между мной и мэтром Робером. После нашего долгого спора король высказал свое мнение и говорил так: «Мэтр Робер, я бы охотно согласился обладать истинным благоразумием, оставив за вами все остальное. Ибо благоразумие — столь великое и доброе достоинство, что достаточно лишь произнести это слово, чтобы уста преисполнились благодатью».

И говорил он, что дурное дело — брать чужое. «Ибо возвращать чужое так тягостно, что даже одно произношение слова «возврат» дерет горло своими звуками «р» как грабли дьявола, который всегда мешает тем, кто хочет вернуть чужое добро; и это дьявол делает очень ловко, подстрекая и крупных ростовщиков, и грабителей не отдавать ради Бога то, что они должны были бы вернуть другим».

Поэтому он попросил меня однажды передать от его имени королю Тибо[28], чтобы тот проявлял умеренность в отношении возведения обители братьев-проповедников[29] Провена, дабы не обременять свою душу крупными суммами, которые он туда вкладывал. «Ибо люди мудрые при жизни должны распоряжаться своим добром так же, как должны поступать душеприказчики, а именно: первым делом возместить долги покойного и вернуть чужое имущество, а из оставшегося от умершего добра раздать милостыню».

На Троицу[30] благочестивый король находился в Корбейле, где с ним было восемьдесят рыцарей. После обеда король спустился во внутренний дворик за часовней и беседовал у двери с графом Бретонским[31], отцом нынешнего герцога[32], храни его Господь! Туда же за мной пошел мэтр Робер де Сорбон, взял меня за край плаща и подвел к королю; и все остальные рыцари подошли за нами. Тогда я спросил мэтра Робера: «Мэтр Робер, что вам угодно?» И он мне ответил: «Я хочу спросить вас, если король сядет в этом дворике, а вы захотите сесть на скамью выше его, вас должны порицать за это?» И я ему ответил, что да.

И он мне сказал: «Тогда вы поступаете недостойно, поскольку одеваетесь роскошнее короля; ведь вы носите мех и зеленое сукно, чего не делает король». А я ему ответил: «Мэтр Робер, с вашего позволения, я не совершаю ничего недостойного, одеваясь в зеленое сукно и меха; ибо это одеяние мне досталось от отца и матери. Напротив, недостойно поступаете вы, потому что вы — сын виллана и вилланки[33] и презрели одежду отца и матери, одеваясь в шерстяную ткань, более дорогую, чем на короле». И затем я взял край его одежды и одежды короля и сказал ему: «Вот посмотрите, правду ли я говорю». И тогда король принялся всячески защищать мэтра Робера.

После этого монсеньор король позвал монсеньора Филиппа, своего сына, отца нынешнего короля, и короля Тибо, сел у входа в свою часовню, указал рукой на землю и сказал: «Садитесь сюда, возле меня, чтобы нас не услышали». «Ах, сир, — ответили они, — мы не осмеливаемся сесть так близко от вас». И он мне сказал: «Сенешал, садитесь здесь». И я сел так близко, что моя одежда касалась его. И он усадил их после меня и сказал им: «Вы впрямь поступили дурно, когда, будучи моими сыновьями, не выполнили с первого раза то, что я повелел; смотрите же, чтобы впредь этого с вами не случалось». И они сказали, что больше не будут так поступать.

И тогда он сообщил, что позвал нас, дабы признаться мне в том, что неправо защищал от меня мэтра Робера. «Но, — добавил он, — я видел, что он был так смущен, что совершенно необходимо было ему помочь. И не принимайте всерьез то, что я говорил по этому поводу, чтобы защитить мэтра Робера; ибо, как сказал сенешал, вы должны хорошо и чисто одеваться, дабы жены ваши сильнее вас любили, а ваши люди больше уважали. Ведь, как говорит мудрец, в одежде и доспехах должно украшать себя так, чтобы зрелые мужи не говорили, что вы придаете этому слишком большое значение, а юноши — что слишком малое».

После этого послушайте наставление, которое я получил от него в море, когда мы возвращались из заморской земли. Случилось так, что из-за юго-западного ветра[34], отнюдь не такого сильного, как четыре великих ветра, наш корабль сел на мель близ острова Кипр[35]. И от удара, полученного кораблем, матросы пришли в такое отчаяние, что рвали на себе одежду и бороды. Король соскочил со своей кровати, совсем раздетый, так как была ночь, в одной лишь рубашке, простерся пред изображением Господа нашего, как и подобает ждущему смерти. На следующий день после случившегося король позвал меня и сказал мне наедине:

«Сенешал, ныне Бог, явил нам долю великого могущества; ибо один из тех малых ветров, что столь слабы, что едва могут называться ветрами, чуть было не утопил короля Франции, его детей, жену и его людей. А святой Ансельм говорит, что это предостережение Господа нашего, который как бы желает сказать: „Так мог бы я предать смерти вас, если бы захотел". „Господи, — сказал святой, — зачем ты грозишь нам? Ведь угрозы, ниспосылаемые нам тобой, ни к пользе, ни к выгоде твоей: так как, погубив всех нас, ты не стал бы от этого беднее, а если бы спас, то не сделался бы богаче. Значит предостережения, кои ты нам посылаешь, не ради твоей выгоды, но ради нашей, если мы сможем ими воспользоваться"».

«Мы должны извлекать пользу из того предостережения, которое нам посылает Бог, и, почувствовав, что носим в своих сердцах нечто, неугодное Богу, поторопиться избавиться от сего; а все то, что по нашему разумению ему угодно, мы должны постараться поскорее обрести. И если мы будем поступать таким образом, Господь наградит нас в этой жизни и в будущей так, как нам и не представить. А если мы не будем следовать этому, он поступит с нами так, как добрый господин должен поступить с дурным слугой; ибо после предупреждения, когда плохой слуга не желает исправляться, господин предает его либо смерти, либо другим, более тяжким наказаниям, которые хуже смерти».

Путь же остерегается этого нынешний король; ибо он избежал такой же опасности, если не большей, как и мы в свое время[36]: пускай же раскается в своих преступлениях, дабы Господь не поразил жестоко ни его самого, ни его дело[37].

Благочестивый король старался изо всех сил, как вы услышите об этом далее, заставить меня своими речами твердо уверовать в христианский закон, ниспосланный нам Господом. Мы должны, говорил он, так крепко верить заповедям, чтобы ни страх смерти, ни телесных мук, не породил никакого желания пойти наперекор им словом или делом. И говорил он, что враг[38] столь хитер, что, когда умирают люди, он делает все возможное, чтобы заставить их помереть в некотором сомнении относительно догматов веры; ибо видит, что не может лишить людей добрых дел, совершенных ими, а также понимает, что они потеряны для него, ежели умрут в истинной вере.

А посему должно остерегаться этих козней и защищаться от них, говоря врагу, когда он посылает подобное искушение, так: «Поди прочь! Ты не склонишь меня к тому, чтобы я перестал твердо веровать во все заповеди; и пригрози ты отрубить мне все члены, я все равно хотел бы жить и умереть в этой вере». И кто поступает таким образом, тот побеждает врага тем мечом, которым враг хотел поразить его.

Он говорил, что вера есть то, в чем мы должны быть убеждены неколебимо, хотя и знаем об этом со слов. По этому поводу он обратился ко мне с вопросом: как звали моего отца? и я ему ответил, что его звали Симон[39]. А он меня спросил, откуда я это знаю? И я ему сказал, что считаю сие достоверным и твердо уверен, поскольку узнал об этом от своей матери[40]. Тогда он мне ответил: «Так же твердо вы должны верить всем положениям веры, о которых говорят апостолы, и о которых вы слышите по воскресеньям, когда поют „Credo"».

Он мне поведал, что епископ Гийом Парижский[41] ему говорил, как к нему приехал один известный богослов и сказал, что хочет побеседовать с ним. И епископ ему ответил: «Мэтр, говорите, что вам угодно». И так как мэтр знал, что разговаривает с епископом, то принялся горько плакать. И епископ сказал ему: «Мэтр, говорите же, не отчаивайтесь; ибо никто не может согрешить так, чтобы Бог не смог простить». «И я вам скажу, сир, — ответил мэтр, — мне ничего не остается, как только скорбеть, ибо я считаю себя неверующим из-за того, что не могу заставить свое сердце поверить в таинство алтаря, как учит святая Церковь; и я хорошо знаю, что это одно из искушений нечистого».

«Мэтр, — сказал епископ, — скажите мне, когда дьявол посылает вам искушение, приятно ли оно вам?» «Напротив, сир, оно огорчает меня так, как только возможно огорчить». «Я вас спрашиваю, — продолжал епископ, — брали ли вы золото или серебро на условии, что ваши уста произнесут что-либо против таинства алтаря или других церковных таинств». «Что касается меня, сир, — ответил мэтр, — то знайте, что ничего в мире я не взял бы на этом условии, и предпочел, чтобы мне вырвали все члены тела, нежели произнести такое».

«Теперь я вам скажу следующее, — молвил епископ; — вам известно, что король Франции воюет с королем Англии; и вы знаете, что замок, который стоит на самой границе между Англией и Францией, это Ла- Рошель[42] в Пуату. Итак, я хочу вас спросить: если король поручит вам охранять Ла-Рошель, которая расположена на опасной границе, а мне — замок Монлери, что находится в центре Франции и на мирной территории, то кому король должен будет выказать большую признательность после войны — вам, сохранившему в целости Ла-Рошель, или мне, сберегшему ему без потерь замок Монлери?» «Во имя Господа, сир, — ответил мэтр, — конечно же мне, сохранившему в целости Ла-Рошель».

«Мэтр, — произнес епископ, — скажу вам, что мое сердце подобно замку Монлери; ибо я не испытываю никакого искушения или сомнения относительно таинства алтаря. По причине чего, признаюсь вам, ежели Господь и вознаградит меня один раз за то, что я верую в него твердо и безмятежно, вас он за это же наградит четырежды, так как вы сберегаете для него свое сердце в борьбе с душевными муками, и выказываете такое усердие по отношению к нему, что ни за какие земные блага, ни из страха перед злом вы не отступите от него. И скажу вам, чувствуйте себя совершенно спокойно, ибо ваше состояние в данном случае более угодно Богу, нежели мое». И когда мэтр услыхал это, то преклонил колена перед епископом и почувствовал себя удовлетворенным.

Благочестивый король рассказал мне также, как люди из Альбижуа[43] пришли к графу де Монфору[44], занявшему тогда от имени короля земли альбигойцев, и потребовали, чтобы он пошел посмотреть, как тело Господа нашего становится плотью и кровью в руках священника. И он им ответил: «Пусть смотрят те, кто в это не верит, ибо я в это верую твердо, как и во все, что нам заповедует святая Церковь о таинствах алтаря. И знаете, чего я достигну, — продолжал граф, — тем, что верую в этой смертной жизни так, как учит нас святая Церковь? Я получу за это небесный венец скорее, чем ангелы, которые зрят Бога пред собой, по причине чего им и пристало в него верить».

Он мне поведал, что в Клюнийском монастыре был большой диспут между клириками и евреями. Там же находился один рыцарь, которому аббат подал хлеба Христа ради; и он попросил аббата позволить ему сказать первое слово, и аббат нехотя разрешил ему это. И тогда рыцарь встал, оперся о свой костыль и сказал, чтобы к нему подвели главного священника и главного мэтра[45] евреев, что и сделали. И он задал еврею такой вопрос: «Мэтр, — сказал рыцарь, — я вас спрашиваю, верите ли вы, что дева Мария, которая выносила Бога в чреве своем, а затем на своих руках, родила его, будучи девственницей, и что она мать Господа?»

[20] Филиппу III, королю Франции в 1270–1285 гг.

[21] См. приложение, с. 251.

[22] Ливр — в средневековой Франции счетная монета, равнялась примерно 20 су или 240 денье. Конкретная стоимость ливра определялась весом и чеканкой составлявших его денье. Самыми ходовыми во Франции Людовика IX были парижские и турские денье. См. приложение, с. 248–250.

[23] Коннетабль — высший военный чин во Франции эпохи Людовика IX. Коннетабль был главным военным советником короля и осуществлял высшее командование королевскими войсками.

[24] Жиль, сеньор де Тразеньи, был родом из графства Эно (Геннегау). Он входил в число приближенных советников короля и участвовал вместе с ним в Седьмом крестовом походе.

[25] Робер де Сорбон (1201–1274) — магистр богословия, автор богословских трудов, преподавал в Париже в 1250–1274 гг. Стал капелланом Людовика IX. Основал в Париже коллеж для бедных богословов (1254 г.), впоследствии получивший название «Сорбонна» и ставший главным учебным заведением Франции.

[26] В тексте — preudomme. Исследователи эпохи Людовика IX обращают внимание на сложность перевода этого термина. Удачное определение предлагает французский историк Жан Ришар: «Prudhomie — это поведение сообразно кодексу порядочного человека, как его представляли в XIII в. Среди его составляющих фигурировали вежливое обхождение, дух справедливости, умеренность, искренность и стремление соблюдать приличия». См. Richard J. Saint Louis. Paris, 1983. P. 146.

[27] В тексте beguin — мирянин, придерживающийся подчеркнуто благочестивого образа жизни. Слово нередко обладало негативным смыслом — так называли людей, чьё благочестие было неискренним.

[28] Тибо V (1240–1270), граф Шампани и король Наварры, женат на дочери Людовика IX Изабелле.

[29] Орден нищенствующих монахов, основанный Св. Домиником и признанный в 1216 г. Папой Римским Гонорием III. Был создан с целью вести проповедь, бороться с ересями и готовить грамотных священников. Официальное название — «орден братьев-проповедников». Братьев ордена также называли по имени его основателя доминиканцами.

[30] Вероятно, 12 мая 1258 г.

[31] Жан I Рыжий, граф Бретани в 1237–1286 гг., сын графа Пьера Моклерка.

[32] Жан И, сын Жана I, граф Бретани с 1286 г., герцог с 1297 г., ум. в 1305 г.

[33] Виллан — свободный крестьянин. В данном случае Жуанвиль хочет подчеркнуть неблагородное происхождение Робера де Сорбона.

[34] Garban — легкий юго-западный ветер.

[35] См. § 634.

[36] Возможно, намек на битву королевских войск с фламандцами при Монс-ан-Певеле (18 августа 1304 г.), во время которой Филипп IV был выбит из седла.

[37] Жуанвиль не одобрял последовательную политику централизации Филиппа IV, сопровождавшуюся массовым нарушением сеньориальных прав, к которым, по мнению сенешала Шампани, так бережно относился Людовик IX.

[38] То есть дьявол.

[39] Симон де Жуанвиль, наследственный сенешал Шампани, ум. в 1233 г.

[40] Беатриса д'Осонн, сеньора де Морней и Вокулер, дочь Этьена III, графа д'Осонна, и Беатрисы, графини де Шалон-сюр-Сон.

[41] Гийом Овернский, доктор Парижского университета, епископ Парижский в 1228–1249 гг. Известный богослов, преподаватель богословия, находившийся под влиянием философских идей Аристотеля и Фомы Аквинского.

[42] Ла-Рошель принадлежала английским королям до 1224 г., когда король Людовик VIII возобновил военные действия в английской Аквитании и занял этот город.

[43] Альбижуа — округ города Альби на юге Франции (деп. Тарн), где получило распространение учение катаров, объявленное папством еретическим: приверженцы этой церковной секты считали земной мир порождением дьявола, призывали отвергнуть земные блага и вести аскетическую жизнь как в первые столетия существования христианства. Катары отрицали иерархию официальной церкви, церковное землевладение, десятину и некоторые церковные таинства. Особенно горячий отклик учение катаров встретило на землях Южной Франции, преимущественно в Лангедоке, где ему симпатизировали или прямо поддерживали представители аристократии, в том числе и фактические правители региона графы Тулузские. В 1209 г. Папа Римский Иннокентий III организовал против лангедокских катаров крестовый поход, во главе которого встал северофранцузский сеньор Симон де Монфор. В результате военных действий, которые с перерывами продолжались до 1255 г., Юг Франции был подчинен власти французских королей, земли графов Тулузских вошли в домен короны в 1271 г., а катары подверглись гонениям инквизиции, которую активно поддерживал Людовик IX.

[44] Симон IV де Монфор (ок. 1160–1218), знатный французский сеньор, возглавивший крестовый поход против альбигойцев. Добился графств Тулузского и герцогства Нарбоннского. Убит при осаде Тулузы в 1218 г.

[45] Так Жуанвиль называет главного богослова евреев, участвовавшего в диспуте.