Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он отправился к графу Анжуйскому и попросил его прийти на помощь мне и моим рыцарям. Один знатный человек, который был с графом, отговаривал его; а граф Анжуйский ему ответил, что выполнит просьбу моих рыцарей; он натянул поводья, дабы скакать нам на выручку, и многие из его сержантов пришпорили лошадей. Заметив их, сарацины нас оставили. Впереди этих сержантов с мечом в руке мчался монсеньор Пьер д'Оберив; и когда он увидел, что неприятель отошел от нас, он пустился во весь опор за сарацинами, захватившими монсеньора Рауля де Вану и, всего израненного, освободил его.

Туда, где стоял я со своими рыцарями, ранеными, как уже сказано, под громкие возгласы и звуки труб и литавр подъехал со всем своим отрядом король; он остановился на насыпной дороге, и никогда не видел я столь прекрасного воина, ибо ростом он был на голову выше всех своих людей, в золоченом шлеме, с немецким мечом в руке.

Когда он остановился, добрые рыцари из его отряда, коих я вам назвал, и прочие храбрые воины королевского войска бросились в гущу турок. И знайте, что это было прекрасное сражение, ибо никто там не стрелял ни из лука, ни из арбалета, но бились палицами и мечами, как турки, так и наши, все перемешавшись[225]. Один мой оруженосец, вернувшись оттуда с моим знаменем, подвел мне фламандского ронсена[226] и я вскочил на него и подъехал совсем близко к королю.

В это время монсеньор Жан де Валери, доблестный человек, пришел к королю и сказал, что советует ему отойти направо, к реке, дабы получить помощь от герцога Бургундского и прочих, кто охранял оставленный нами лагерь, и чтобы его сержанты утолили жажду, ибо началась уже сильная жара.

Король приказал своим сержантам собрать добрых рыцарей, входивших в его совет, которых он назвал по именам. Сержанты поскакали за ними к месту схватки, где шел жаркий бой между ними и турками. Рыцари прибыли к королю, и он спросил у них совета; и они ответили, что монсеньор Жан де Валери дал ему добрый совет; и тогда велел король везти стяг Сен-Дени и его знамена направо, к реке. Когда королевское войско пришло в движение, вновь громко зазвучали трубы, литавры и сарацинские рога.

Не успел он еще и тронуться, как прибыли посланцы от его брата графа де Пуатье, графа Фландрского и многих других знатных людей, которые вели бой, и стали просить его не уходить; ибо турки так теснили их, что они не могли за ним последовать. Король вновь призвал мудрых рыцарей из своего совета, и все сошлись на том, чтобы он подождал; а немного спустя возвратился монсеньор Жан де Валери и стал порицать короля и его совет за то, что они все еще стоят. Затем все советники предложили королю двинуться к реке, как посоветовал ему сир де Валери.

В этот момент к королю подъехал коннетабль монсеньор Эмбер де Боже и сказал ему, что в одном из домов в Мансуре обороняется его брат граф д'Артуа, и просил прийти ему на помощь. И король ему ответил: «Коннетабль, поезжайте вперед, я последую за вами». А я сказал коннетаблю, что хотел бы стать его рыцарем, и он меня горячо поблагодарил. Мы двинулись с ним по дороге к Мансуре.

Позднее к коннетаблю подъехал вконец перепуганный сержант с палицей и сказал, что короля остановили, и турки вклинились между ними и нами. Мы развернулись и увидели, что между королем и нами их более тысячи; а нас было только шестеро. Тогда я сказал коннетаблю: «Сир, мы не сумеем пробиться к королю через этих людей; но поедем дальше и обогнем этот ров, что вы видите перед собой, так, чтобы он разделил нас; тогда мы сможем вернуться к королю». Как я посоветовал, так коннетабль и поступил. И знайте, что если бы турки бросились на нас, то всех перебили бы; но они были заняты королем и другими крупными отрядами, а нас приняли за своих.

Возвращаясь назад берегом вниз по течению, меж рекой и ручьем, мы увидели, что король отошел к реке, а турки теснят остальные королевские отряды, нанося удары и поражая людей палицами и мечами; и они прижали эти отряды вместе с королевским к реке. И поражение тогда было настолько сильным, что многие из наших людей пытались добраться вплавь до герцога Бургундского, что им сделать не удалось; ибо лошади утомились, а день выдался очень жаркий и мы видели, спускаясь вниз по течению, что река была покрыта копьями, щитами, лошадьми и людьми, которые тонули и гибли.

Мы подъехали к мостику через ручей, и я предложил коннетаблю остаться охранять его: «Ведь если мы его оставим, турки через него нападут на короля; а ежели наших людей атакуют с обеих сторон, они наверняка погибнут». И мы так и поступили. И говорили, что все бы мы погибли в этот день, если бы не король; ибо сир де Куртене и монсеньор Жан де Селене рассказали мне, что шестеро турок схватили под уздцы лошадь короля, чтобы взять его в плен; а он, в одиночку, отбился, нанеся им мощные удары мечом. И когда его люди увидали, как отбивается король, они воспряли духом, и многие из них прекратили переправу через реку и бросились к нему на помощь.

Прямо к нам, охранявшим мост, подскакал граф Пьер Бретонский, который прибыл из-под Мансуры и был ранен мечом в лицо, так что кровь стекала ему в рот. Он сидел на невысокой крепкой лошадке; бросив поводья на луку седла, он вцепился в нее обеими руками, опасаясь, как бы его люди, что мчались позади, нагоняя, не сбросили его на переправе. Видать, он невысоко их ценил; ибо, сплевывая кровь, он приговаривал: «Ну и ну! Великий Боже! Видали вы такой сброд?» В хвосте его отряда скакали граф Суассонский и монсеньор Пьер де Невилль, по прозвищу Скала, которому в этот день изрядно досталось.

Когда они подъехали, турки, увидав, что мы охраняем мост и повернулись к ним, оставили бежавших. Я подъехал к графу Суассонскому, на двоюродной сестре которого был женат, и сказал ему: «Сир, полагаю, вы поступили бы хорошо, если бы остались охранять этот мост; ибо если мы его оставим, турки, которых вы видите перед собой, ринутся через него; и короля атакуют тогда и сзади, и спереди». Он спросил меня, останусь ли я, если он согласится. И я ему ответил: «Да, весьма охотно». Услыхав это, коннетабль сказал, чтобы я не уезжал отсюда, покуда он не вернется, а он отправится нам за подмогой.

Таким образом, вместе со мной, восседавшем на ронсене, остались справа граф Суассонский и слева монсеньор де Невилль. И тут один турок, подскочивший со стороны королевского отряда, что стоял за нами, ударил сзади палицей монсеньора де Невилля и повалил его нанесенным ударом на шею лошади, а затем пронесся по мосту и бросился к своим. Когда турки увидели, что мы не собираемся покидать мост, они перешли ручей и расположились между ним и рекой, мы же стояли ниже по реке; и развернулись к ним так, чтобы быть готовыми напасть на них, если они попытаются перейти мост и атаковать короля.

Впереди нас стояли два королевских сержанта, один по имени Гийом де Боон, а другой — Жан де Гамаш, против которых турки, стоявшие меж рекой и ручьем, двинули пехоту и стали закидывать их комьями земли, но им не удавалось заставить сержантов отступить к нам. Наконец, они привели одного пехотинца, который трижды метнул в них греческий огонь. Один раз горшок с огнем угодил Гийому де Боону в небольшой щит[227], и если бы на нем было чему гореть, он бы весь сгорел.

На нас сыпались стрелы, перелетавшие через сержантов. Мне подвернулся стеганый гамбезон[228], ранее принадлежавший некоему сарацину, и я вывернул его порванной стороной к себе и сделал из него щит, оказавший мне большую услугу; так что я был ранен стрелами только в пяти местах, а мой конь — в пятнадцати. В это время один мой горожанин из Жуанвиля принес мне знамя с моим гербом, закрепленное на наконечнике копья; и всякий раз, видя, что сарацины теснят сержантов, мы бросались и отгоняли их.

Добрый граф Суассонский, пока мы стояли там, шутил со мной и говорил: «Сенешал, позволим этому сброду покричать; ибо — клянусь шапкой Господа! (так он клялся) — мы с вами еще поговорим об этом дне в дамских покоях».

Вечером на закате солнца коннетабль привел нам пеших королевских арбалетчиков, и они выстроились перед нами; и сарацины, увидав, что арбалетчики ставят ногу в стремя арбалетов[229], бежали от нас. И тогда коннетабль мне сказал: «Сенешал, все в порядке, поезжайте к королю и не покидайте его сегодня до тех пор, покуда он не войдет в свою палатку». Едва я приехал к королю, как к нему явился монсеньор Жан де Валери и сказал: «Сир, монсеньор де Шатийон просит вас дать ему арьергард». И король это сделал весьма охотно, а после и сам направился в путь. В дороге я заставил короля снять шлем и отдал ему мой шлем с полями, чтобы его обдувало ветром[230].

И когда король перешел реку, к нему прибыл брат Анри де Ронне, прево госпитальеров[231], и поцеловал ему руку в железной перчатке. И король спросил его, не слыхал ли он чего нового о графе д'Артуа, его брате; и тот ему ответил, что у него о нем, конечно, есть новости, ибо он уверен, что брат короля, граф д'Артуа, в раю. «Ах, сир, — сказал прево, — пусть это послужит вам добрым утешением; ведь никогда еще французскому королю не выпадала столь великая честь, какая выпала вам; ибо, чтобы сразиться со своими врагами, вы вплавь преодолели реку, разбили их и изгнали с поля битвы, захватив их орудия и шатры, в коих вы будете ночью почивать». И король ответил, что возблагодарит Господа за все, что он ему ниспослал; и при этих словах крупные слезы катились у него из глаз.

Когда мы прибыли в лагерь, то увидели, как сарацинские пехотинцы и наши люди тянут каждый в свою сторону веревки от спущенного шатра. Магистр тамплиеров и я бросились к ним, и сарацины убежали, а шатер остался у наших людей.

В том сражении[232] было много людей, и очень гордых, позорно бежавших через мост, о котором я вам уже говорил; и удирали они в великом страхе, и мы не могли никого из них удержать; я бы их охотно назвал, но воздержусь, ибо они уже мертвы.

Зато я назову монсеньора Ги Мовуазена. Он прибыл из Мансуры с почетом. И тот путь, который мы с коннетаблем прошли вниз по течению реки, он проделал вверх. И турки с той же силой, с какой они бросились на графа Бретонского и его отряд, обрушились и на монсеньора Ги Мовуазена и его отряд; и он со своими людьми снискал великую честь в этот день. И это неудивительно, что он и его люди столь хорошо проявили себя тогда; ибо те, кто хорошо знал его приготовления, сказали мне, что весь его отряд без исключения состоял из рыцарей его рода и рыцарей, бывших его тесными вассалами[233].

После того, как мы разбили и прогнали турок из их лагеря, и затем все ушли из него, в этот сарацинский лагерь ворвались бедуины, люди огромного роста. Они не оставили там ни одной вещи, захватив все, что бросили сарацины; и я никогда не слыхал, чтобы бедуины, подданные сарацин, раньше причиняли бы им ущерб, что-то отобрав или разграбив, ибо по обычаю и привычке они нападают всегда на слабого.

Поскольку это важно для повествования, я вам расскажу, что за люди эти бедуины. В Магомета они не веруют, а верят в закон Али, который был дядей Магомета[234]; и в него также верит и Старец горы, воспитывающий ассассинов[235]. Они считают, что если человек погибает за своего сеньора или осуществляя какое-то доброе намерение, его душа переселяется в тело лучшее и более счастливое, нежели прежнее. По этой причине ассассины, выполняя приказания Старца горы, не боятся смерти. О Старце горы мы сейчас умолчим, а расскажем о бедуинах.

Бедуины не живут ни в деревнях, ни в городах, ни в замках, но ночуют всегда в поле; а свои семьи, жен и детей они устраивают по вечерам на ночь, или днем, когда плохая погода, в некоем подобии жилища, сооруженного из ободов бочек, соединенных жердями, как повозки для дам; а на эти ободы они натягивают баранью кожу, обработанную квасцами, которую здесь называют дамасской: сами бедуины делают из нее длинные пелиссы[236], покрывающие все их тело, ноги и ступни.

Когда вечером идет дождь и ночью холодно, они заворачиваются в свои пелиссы, снимают уздечки с лошадей и оставляют их рядом пастись. С наступлением утра они расстилают пелиссы на солнце, отжимают и сушат их; после чего не заметно, что вечером они были мокрыми. Они верят в то, что никто не может умереть иначе, как в свой день, и посему не желают носить доспехов; и когда они ругают своих детей, то говорят им: «Будь же ты проклят, как франк, который надевает доспехи из страха смерти!» В сражении они не имеют с собой ничего, кроме меча и копья.

Почти все они носят одежду вроде стихаря, как священники; головы у них обмотаны полотном, охватывающим подбородок: отчего кажутся уродливыми и страшными, тем паче, что волосы на голове и бороды у них совершенно черные. Они питаются молоком от своего скота и покупают на равнинах пастбища, принадлежащие знатным людям, где и пасется их скот. Числа их никто не может назвать, ибо проживают они и в Египте, и в королевстве Иерусалимском, и во всех прочих землях сарацин и язычников, которым они каждый год платят огромные подати.

Возвращаясь из заморской земли, я видел нескольких христиан-отступников, которые приняли закон бедуинов и говорили, что каждый может помереть только в свой день; и они заблуждались настолько, что утверждали, будто Господь не властен нам помочь. Надо быть совсем безумным, чтобы служить Богу, не уповая на то, что он может продлить наши жизни и охранить нас от зла и несчастья; и мы должны верить, что в его власти сделать все.

Итак, с наступление ночи[237] мы с королем возвратились после вышеупомянутой, опасной для нас битвы и расположились на месте, откуда изгнали своих врагов. Мои люди, оставшиеся в покинутом нами лагере, привезли палатку, которую мне дали тамплиеры, и натянули ее рядом с захваченными у сарацин орудиями; и король приказал поставить сержантов их охранять.

Я улегся в постель, в чем весьма нуждался из-за ран, полученных днем, но отдохнуть мне не пришлось; ибо прежде, чем как следует рассвело, в нашем лагере раздались крики: «К оружию, к оружию!» Я поднял моего камергера, спавшего рядом, и велел ему посмотреть, что случилось. И он возвратился совершенно перепуганный и сказал мне: «Сир, вставайте же, вставайте! Там сарацины, пешие и верхом, разбили сержантов короля, которые охраняли орудия, и отбросили их за веревки наших палаток».

Я встал, набросил на плечи гамбезон, на голову надел шлем с полями и крикнул своим воинам: «Во имя святого Николая, здесь им не бывать!» Мои рыцари, сильно израненные, присоединились ко мне, и мы отбросили сарацинских воинов от орудий, и они отступили к крупному отряду конных турок, который стоял прямо напротив этих орудий, отбитых нами. Я послал к королю, чтобы он нам помог; ибо ни я, ни мои рыцари не могли надеть свои кольчуги из-за полученных ран; и король прислал нам монсеньора Гоше де Шатийона, который стал впереди, меж нами и турками.

[225] Характерное замечание для представителя рыцарского сословия: лук и арбалет не считались благородным оружием.

[226] Ронсен (roncin) — как правило вьючная лошадь или лошадь для верховой езды; иногда, как в данном случае ронсенов использовали в роли боевых коней.

[227] В тексте — roelle.

[228] Гамбезон — плотное одеяние, достигавшее бедер, обычно надевавшееся под доспехи, чтобы ослабить давление металла на кожу.

[229] Чтобы удобнее было натягивать более тугую, чем у лука, тетиву, к арбалету нередко приделывали своего рода стремя, позволявшее удерживать арбалет при натягивании ногой.

[230] Шлем с полями был более легким, чем обычный боевой шлем, и оставлял лицом открытым.

[231] Прево — в данном случае один из сановников ордена госпитальеров. Госпитальеры — военно-монашеский орден, возникший в начале XII в. из гостеприимного дома Св. Иоанна, основанного в середине XI в. в Иерусалиме. К 1120 г. орден помимо милосердных обязанностей (забота о пилигримах и больных) стал выполнять военные функции.

[232] 8 февраля 1250 г.

[233] В тексте hommes lige — вассалы, принесшие «тесный» оммаж. «Тесный» оммаж подразумевал, что вассал будет хранить верность только одному сеньору.

[234] Али (ок. 600–661) был не дядей, а зятем Мухаммада. См. приложение, с. 331.

[235] См. приложение, с. 331.

[236] Пелисса (pelice) — разновидность одежды.

[237] Вечером 8 февраля 1250 г.