Софья Палеолог: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Взятие Константинополя повлекло за собой разграбление города и бесчинства турецких воинов. Со времен халифа Омара в мусульманском мире закрепилась определенная традиция отношения к побежденным. Она состояла в том, что если город сдавался на милость победителя, то горожанам-иноверцам разрешалось оставить в пользовании их храмы. Если же город был взят штурмом, то ни о какой милости не могло быть и речи. Ходили слухи о том, что султан «послал по четыре сотни греческих детей в дар наиболее могущественным мусульманским правителям того времени — султану Египта, бею Туниса и эмиру Гранады».^{85}

Тысячи греков были уведены в рабство. Немногие богатые и сановитые греческие пленники имели возможность выкупить себя из неволи. Так, уже не раз упомянутый хронист Георгий Сфрандзи смог выкупить себя и жену, но не успел сделать то же для сына и дочери. Сын был убит в турецкой тюрьме, а дочь в скором времени скончалась в гареме султана.

29 мая 1453 года стал самым черным днем греческой истории. Горе византийцев нашло свое выражение во многочисленных монодиях (плачах) о пленении турками их родины. Кардинал Исидор стоит в ряду тех, кто открыл традицию оплакивания города.

Исидор тяжело переживал захват Константинополя. В своих произведениях он писал о безбожных турках, которым помогали чуть ли не все темные силы Востока. По его словам, турецкий султан обращался за духовной поддержкой даже к персидским астрологам. Самого султана Исидор не колеблясь назвал Антихристом, «чье имя Магомет и который является наследником хорошо известного другого Магомета, который был основателем ереси, или же, выражаясь более точно, неверия».^{86} (Здесь надо иметь в виду, что ислам долгое время воспринимался в Европе как христианская ересь, как форма арианства.^{87}) В другом месте Исидор «перечисляет для западного читателя основные красоты города, которые разрушили завоеватели, отмечает бесчисленные людские потери и жестокость врагов».^{88} Турецкий правитель запретил колокольный звон, а со зданий были сняты все кресты. Кардинал с болью сообщал, что «Константинополь мертв и не подает более признаков жизни», спастись удалось очень немногим. Сам Исидор, «по мановению руки Божией, был спасен, словно Иов из чрева китова».^{89}

Это сравнение примечательно. Согласно библейскому повествованию, пророк Иов, выйдя из пасти «рыбы-кита» в Палестине (в районе Яффы), стал проповедовать и вразумлять иудеев. Исидор, таким образом, считал своим долгом рассказывать о горе, постигшем его страну, и всеми силами пытался склонить западный мир сплотиться и бороться с турками. Кардинал решал эту задачу вплоть до своей кончины в 1463 году.

Плач о Константинополе написал и другой выдающийся церковный и политический деятель — Иоанн Евгеник. Уже в 1450-е годы этот текст был переведен в Новгороде на древнерусский язык. Полагают, что «Рыдание» Иоанна Евгеника попало на Русь через Афон и было первым по времени откликом на события 1453 года в русских землях.^{90} Сохранилось не менее девяти рукописей, содержащих этот печальный текст, который, к сожалению, до сих пор остался неопубликованным.

Средневековые рукописные книги обладают удивительной способностью затягивать любителей древностей в прошлое. Именно в часы архивной работы ученый в полной мере встречается с Историей: он не просто держит в руках старинный манускрипт, а в числе первых узнает его содержание. Одно из самых больших удовольствий в профессии историка — волнующее ощущение личной причастности к минувшему. Тому, кто не пожалеет времени, чтобы разобрать ломкие очертания старинных букв, многое может открыться. Возьмем же в руки древнерусский фолиант…

И русские, и византийские богословы всегда помнили об участии Бога во всех делах земных. Голосом древнерусского книжника Иоанн Евгеник уподоблял захват Константинополя преждевременно совершившемуся апокалипсису «Како не низпаде небо, како не стрясеся вся земля, како не разседеся и ныне камение и гроби отверзошася и телеся святых восташа и преже времени то вся видевъ и пострадавъ и услышавъ азъ…»^{91} Страшные события, очевидцем которых стал Иоанн Евгеник, переданы им весьма натуралистично: ужас от того, что творилось в городе, пробирал «даже до плоти и мозгов и костей».^{92} Для описания необычайного трагизма ситуации — «беды величества»^{93} — автор прибегнул к традиционным для христианской литературы клише, таким как описание «кровавых рос» и «черных потов». Иоанн Евгеник не искал рационального объяснения произошедшему и осмысливал катастрофу 1453 года с традиционных для христианина провиденциальных позиций (подразумевающих деятельное и постоянное участие Бога в жизни людей). «О тристрастный род мы, что пострадахом от Божиаго промысла!»^{94} — восклицал автор.

Позже, на рубеже XV–XVI столетий, в русской книжности появилось еще одно произведение о падении Константинополя — «Повесть о взятии Царьграда турками в 1453 году», часто приписываемая загадочному человеку по имени Нестор-Искандер (Искандер — восточный вариант имени Александр). Автор был очевидцем событий 29 мая 1453 года.^{95} Его текст тоже по-своему трагичен, но в нем уже нет надрыва и безысходности, которыми отмечено «Рыдание» Иоанна Евгеника.

В «Повести о взятии Царьграда турками» приведены страшные подробности осады. Султан задумал бросать тела своих погибших воинов в город, чтобы они там разлагались и распространяли смрад и заразу. Но люди, бывавшие в Царьграде, сказали ему, что крепость слишком велика, чтобы гниение трупов доставило существенное неудобство осажденным. Тогда султан приказал жечь мертвецов и направить дым на город, но ветер отнес дым в противоположную от цитадели сторону. Кровь же погибших загнила в реках и источала зловоние, но и это «граду не повреди, ветру относящу».^{96}

Оплакивая город, автор «Повести…» восклицает: «О велика сила греховнаго жала! О, колико зла творит преступление! О, горе тобе, Седмохолмий, яко погании тобою обладают!..»^{97}

Память о падении Константинополя сохранилась у греков и в форме песен, исполненных загадочных образов. В одной из них речь идет о том, как женщина готовила рыбу и услышала голос, который сказал, что рыбы оживут и улетят, а город достанется туркам. И действительно, рыбы ожили и улетели, а в город въехал турецкий наместник. Этот сюжет интересен тем, что в нем рассказаны невозможные, чудесные события, какие могут произойти только при участии высших сил, которым приписывается здесь взятие города.^{98}

Эти тексты созданы в разное время, но проникнуты одинаковой болью. Читая их, невольно вспоминаешь строки одного из античных поэтов I века н. э. Луция Аннея Сенеки (Сенеки Младшего), посвященные упадку греческих земель в составе Римской империи:

В 1453 году Софье Палеолог было около трех-четырех лет. Она жила на Пелопоннесе и не видела ужасов падения Константинополя. Однако на долю ее семьи выпали многие злоключения, порожденные этой трагедией. Софья с детства слышала красочные и печальные описания гибели Византии. Все это отразилось на ее характере и мироощущении. Ей не был близок мусульманский Восток, она стремилась держаться от него подальше. Не этим ли будут обусловлены впоследствии слухи о том, что именно она уговорила выгнать из Кремля ордынское подворье? И не этот ли страх перед безжалостными восточными ордами много позже — осенью 1480 года — заставит ее бежать с детьми из Москвы на Белоозеро?..

Кто спасет Византию?

Ситуацию в Морее после 1453 года можно охарактеризовать как политический хаос и самую настоящую анархию.^{100} По некоторым сведениям, уже летом 1453 года Фома и Димитрий Палеологи хотели бежать в Италию, «и только обещание Мехмеда II сохранить им владения заставило их остаться».^{101} Тем не менее по договору с султаном 1454 года братья должны были ежегодно выплачивать ему дань в 12 тысяч золотых.

Димитрий все больше проявлял себя как союзник султана. В своей борьбе против Фомы он неоднократно использовал турецкие отряды. И если до падения Константинополя он предполагал выдать свою дочь Елену за одного из племянников неаполитанского короля Альфонса Арагонского, то после 1453 года отдал дочь в гарем султана. В 1459 году султан пожаловал Димитрию некоторые земли, в том числе острова Имврос, Лемнос и Самофракию.

С островом Имврос связано имя Михаила Критовула — знатного ученого грека, превозносившего султана и его победы. После падения столицы Критовул понял, что единственным способом сохранить жизни и владения островитян было сдаться на милость победителя. Он предложил отправить к султану посольство с богатыми дарами… Эта позиция была близка Димитрию.

Позиция Фомы была противоположной. Он искал пути противостояния туркам и стремился к союзу с латинским Западом. В надежде на помощь государей Европы в 1454 и 1459 годах Фома отправлял посольства в Рим.^{102} Особенно примечательно второе посольство. Представители Фомы должны были присутствовать на соборе католических иерархов в Мантуе, где папой Пием II и кардиналом Виссарионом был оглашен призыв организовать масштабный крестовый поход против османов.

Виссарион живописал ужасы, творимые турками в Константинополе: «…град Константинов… был ими взят, разорен, разрушен, от всяческого украшения жестоко и подло разграблен, а жители его умерщвлены или порабощены, опозорены жены, пленены девы, монахини осквернены, юноши истреблены свирепо… храмы… все гнусно разорены турецкой сворой… образа, что украшали стены, опозорены где прахом, а где и грязью… Священными одеждами, коими покрываются святые тайны… покрывали коней и псов…»{103} «Что же мы медлим? Для чего откладываем восстать на этакого человека (султана. — Т. М.), а вернее сказать, затравить зверя этого?» — вопрошал кардинал. Он употребил все свое ораторское искусство для того, чтобы убедить слушателей в том, что надо «начать только ему (султану. — Т. М.) сопротивляться, и он побежден… А потому отложим небрежение и терпимость эту, воспрянем духом, взыдем с христианскою силою на супостатов и с Божьей помощью во брани сокрушим вражье племя…».{104}

Несмотря на длинные и проникновенные речи, призывы Пия II и Виссариона не были услышаны. О том, насколько мало они интересовали других христианских государей Италии, может свидетельствовать высказывание миланского герцога Франческо Сфорца, который, прибыв в Мантую, поразил всех присутствующих своими драгоценными одеждами. Он заявлял, что поход против турок несвоевременен и невозможен.

С течением времени всё больше людей склонялось к этой мысли. Так, о невозможности крестового похода писал греческий интеллектуал Георгий Трапезундский. Он воспринимал трагедию 1453 года эсхатологически: «для него падение Константинополя означало, что до конца света осталось несколько сотен лет и крестовый поход ничего бы не изменил, так как история мира приблизилась к своему концу».^{105} Идеи Георгия Трапезундского были во многом созвучны воззрениям византийского историка Дуки: «Мы достигли конца времен, видели страшную, чудовищную грозу, разразившуюся над нашими головами…»^{106} Дука воспринимал события 1453 года провиденциально: он был убежден, что трагедия 1453 года — Божья кара за грехи византийцев. Дука уподобил захват Константинополя покорению Иерусалима византийским царем Навуходоносором — этим именем Дука не раз называет Мехмеда II.^{107}

Пий II знал о подобных настроениях, но сам, кажется, не разделял их. В 1461 году он написал довольно оригинальное произведение, по форме представлявшее собой письмо султану Мехмеду II Фатиху. Папа «убеждал правителя турок принять христианскую веру, сложить оружие и стать христианским правителем». Этот текст был опубликован на Западе, «что породило появление множества поддельных писем, якобы написанных от имени Пия и Мехмеда, вступивших друге другом в переписку».^{108}

Несмотря на утопичность идеи крестового похода, декларация, оглашенная в Мантуе, стала ключевым звеном в римском «плане по спасению Византии», о котором сегодня нередко говорят ученые. Единственным же наследником византийского престола к 1459 году остался Фома Палеолог. Самый младший из братьев последнего императора, Фома постепенно становился для оставшихся в живых греков символом надежд на возрождение византийской государственности.

В то самое время, когда в Мантуе шли разговоры о крестовом походе, живописец Беноццо Гоццоли работал во Флоренции. По заказу Козимо Медичи Старшего он создавал в капелле при его дворце фреску «Шествие волхвов». По последним наблюдениям, на ней в образах волхвов можно видеть не только трех руководителей греческой миссии на Ферраро-Флорентийском соборе, но и Фому Палеолога, также ездившего на собор. Беноццо изобразил деспота на западной стене капеллы. Отец Софьи запечатлен в образе молодого аристократа на коне, ведущего двух гепардов. Гепарды были любимыми животными, которых использовали для охоты знатные византийцы. Однако в данном случае гепарды олицетворяли борьбу христиан против османов: гепарды «были аллегорией устойчивости Палеологов в отношении турок».^{109} Фома — единственный из всех ключевых персонажей на фреске — смотрит прямо на зрителя, будто призывая его идти следом за ним. Деспот Мореи у Беноццо предстает в почти ангельском образе, со светлыми волосами и голубыми глазами. Его миссия по спасению и возрождению Византии светла и справедлива, поэтому он изображен совсем невоинственным. Этот образ восходит к архетипическому образу непорочного отрока, спасающего свой народ от захватчиков.

Изображение Фомы Палеолога на фреске Беноццо — не единственный образ деспота, встречающийся на шедеврах итальянского Возрождения. Еще одно изображение Фомы, созданное несколькими годами ранее, можно видеть на знаменитой картине Пьеро делла Франческа «Бичевание Христа», написанной на рубеже 1440–1450-х годов. По наблюдениям экспертов, Фома на ней представлен в образе одетого в пурпурные одежды светловолосого юноши, с тревогой и надеждой смотрящего вдаль, который помещен в правой части картины.^{110} Любопытно, что Пьеро делла Франческа не видел Фому Палеолога, когда работал над своим шедевром, а потому изобразил его, наделяя теми чертами, которыми наделяли его современники. Фома был олицетворением надежды на победу в борьбе с турецкой угрозой. Поэтому мастер изобразил Фому с помощью тех же художественных средств, которыми он писал ангелов, святых и пророков. Справа от Фомы Палеолога, по всей видимости, в образе знатного итальянца представлен герцог Феррары Никколо III д’Эсте, а слева — в образе восточного путника — кардинал Виссарион. Левая часть картины представляет собой аллегорию гибели Византийской империи. Сам Спаситель олицетворяет погибающую от рук турок (мучителей Христа) Византию, а Понтий Пилат представлен в образе императора Иоанна VIII Палеолога.^{111}

В поисках средств противостоять туркам приближенные Фомы Палеолога могли добираться весьма далеко. Так, по данным рижской городской книги, в 1456 году в городе «попрошайничал» (sic!) некий «Эммануил Грек», и ему были выданы деньги «ради Бога и городской чести». В 1457 году в Риге «попрошайничал» и получил средства по тем же причинам и грек Петр Рали.^{112}

Греки просили деньги у Ливонского ордена и позднее. Известно о том, что рижский магистрат выделял средства «греческому аббату господину Антонию» в 1463 году, «Константину, рыцарю из Константинополя, который был взят в плен турками», в 1467 или 1468 году, «греку господину Фоме Филатилису» в 1470 или 1471 году.^{113} Рига была основана в 1201 году как оплот крестоносного воинства, и надо полагать, что Фома Палеолог (а позже, по-видимому, его сын Андрей) надеялся на его силы, отправляя туда просителей.

После того как султан в 1457 году захватил Коринф — «голову тела Мореи»,^{114} Фома решил обратиться за помощью к своему вчерашнему противнику — Венеции. Жители подчиненных Фоме Патр в 1458 году скрывались от угрозы турецких набегов в Короне и Модоне.^{115} Венецианцы, славившиеся своей беспринципностью в вопросах политики, «предложили Фоме… весьма непрочный приют, не более чем на одиннадцать дней, так как иначе это не могло согласоваться с мирным договором между Венецией и Турцией. Вместе с тем венецианцы не переставали требовать у своего предполагаемого гостя возмещения убытков, нанесенных жителям дистриктов Модона и Корона».^{116} Такая позиция Светлейшей республики означала, что деспот не мог всерьез рассчитывать на ее помощь.

Морея была покорена османами в 1460 году. Приближение турецкой конницы вынудило Фому бежать. Вместе со своей семьей и двором («со всем домом»)^{117} он 28 июля 1460 года прибыл на остров Корфу, находившийся в руках венецианцев. Там располагалось некое «имение» его супруги. К этому решению Фому, видимо, подтолкнула и начавшаяся на Пелопоннесе чума.