Софья Палеолог: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Совсем иной была позиция суздальского священника Симеона. Опираясь, по-видимому, на поддержку греческого духовенства,^{60} он принял мужественное решение противостоять унии. Его перу принадлежит описание деяний собора (так называемая вторая редакция Повести Симеона Суздальца), в котором католики представлены в самом черном цвете.

События лета 1439 года на деле не только не способствовали объединению церквей, но лишь усугубили раскол. Воистину, «византийская культура старательно хранила ценности прошлого и осторожно относилась к настоящему».^{61} Примечательна в этом отношении история о том, как восприняли решения собора английские послы к папе, которые не принимали участия в заседаниях. Они встретили византийцев, ехавших из Флоренции на родину. Греки рассказали им о главных постановлениях собора, и англичане пришли к выводу, что подписанную унию нельзя назвать единством.^{62}

Заключенная из политических интересов уния встретила ожесточенное сопротивление в широких слоях византийского общества. Опираясь на свою паству, священники нередко отказывались выполнять решения собора. Византиец Сильвестр Сиропул отметил, что православное духовенство не желало совместно служить не только с теми, кто отстаивал унию, но и порой даже с теми, кто просто ездил в Италию и принимал участие в соборе.

Известны многие случаи, когда население империи стремилось не участвовать в совместных религиозных действах греков и латинян. На Эвбее, когда был устроен совместный крестный ход, православные священники сокрушались о том, что теперь в руках католиков окажутся все их церкви и они не смогут этому противодействовать.^{63} Еще более показательна ситуация в столице, где народ не захотел принимать благословения от нового патриарха Митрофана (бывшего до этого митрополитом Кизическим). Дело в том, что в день хиротонии (поставления) его сопровождал Христофор — латинский епископ Корона. Он ни на шаг не отставал от патриарха и шел справа от него.^{64} Символически это означало признание Митрофаном единства двух церквей.

Особая ситуация сложилась в Морее. В северо-западных областях, где правил отец Софьи деспот Фома, заметно лояльное отношение населения к унии.^{65} Это было обусловлено не только уже отмеченным нами сочувствием самого Фомы католицизму, но и тем, что земли, которыми он правил с 1430 года, долгое время находились во власти католиков-франков. Этот факт дает право говорить о конфессиональной принадлежности Софьи: она родилась в семье униатов и, соответственно, была по рождению униаткой.

В восточной части Мореи отношение к унии было в целом довольно равнодушным. Одним из немногих последовательных противников унии был Иоанн Евгеник, брат Марка Эфесского. Как и деспот Димитрий, он уже в 1438 году бежал из Италии, чтобы не быть причастным к «великой неправде». Перу Иоанна Евгеника принадлежит «Антирретик» — «единственное в поздне- и поствизантийском мире построчное опровержение Ороса (вероучительного определения) Флорентийского собора».{66} Иоанн Евгеник возлагал надежды на Димитрия, ставшего с 1449 года правителем Восточной Мореи. Известны послания Иоанна Евгеника, обращенные к Димитрию, в которых он стремился побудить деспота изгнать из своих владений епископов-униатов и бороться с самой идеей унии.{67} Сходные надежды на Димитрия возлагал и Сильвестр Сиропул, отмечавший «убежденность… которую деспот всегда имел в отношении православного и отеческого учения».{68}

Поначалу Димитрий действительно боролся против униатов, чем сильно обеспокоил Рим. Но после смерти Иоанна Евгеника (во второй половине 1450-х годов) он уже не проявлял себя сторонником чистоты православия.^{69} По всей видимости, позиция Димитрия была обусловлена не столько осознанием истинности православной веры, сколько тщеславием. Димитрий стремился противопоставить себя как императору, так и Фоме, в котором видел конкурента. Их отношения особенно обострились, после того как в 1448 году Фома был награжден титулом порфирородного.^{70} У Фомы с Димитрием была очень небольшая разница в возрасте — всего год. В некоторых источниках они и вовсе названы близнецами. Именно так они часто и воспринимались современниками.^{71} Димитрий был честолюбив и жаден до власти, он стремился изгнать Фому с Пелопоннеса и подчинить себе все морейские земли. Заветной мечтой Димитрия было закрепиться в Константинополе. Кроме того, Димитрий относился к той части византийских политиков, которые считали, что лучше покориться туркам, чем пойти на компромисс с католиками.

Подобную позицию разделяли даже некоторые приближенные императора. Так, мегадука (главнокомандующий византийским флотом) Лука Нотарас однажды произнес: «Я предпочел бы увидеть посреди города турецкий тюрбан, чем латинскую митру».^{72}

Наиболее решительное сопротивление уния встретила в русских землях. Когда митрополит Исидор вернулся из Флоренции и на богослужении в Москве помянул папу римского, это вызвало взрыв возмущения. Его заточили в кремлевском Чудовом монастыре, позже дав ему возможность бежать в Рим с учеником Григорием.^{73} В Риме Исидор стал епископом Сабинским и кардиналом и сегодня почитается католической церковью как святой. В свои римские титулы он всегда добавлял формулу «кардинал русский».^{74}

В 1448 году русские епископы самостоятельно избрали главу своей церкви. Им стал митрополит Иона. Так Русская церковь стала автокефальной, то есть независимой от Византии. Этот процесс завершится в 1589 году, когда при Борисе Годунове Русская церковь обретет своего патриарха.

Что приобрела или упустила Россия этим выбором? На этот вопрос сложно ответить однозначно. «Западники» и по сей день полагают, что наша страна упустила возможность стать в стройный ряд европейских государств и примкнуть к их передовой культуре. Бесспорен и тот факт, что Исидор был выдающимся мыслителем своего времени. Специалисты отмечают его широкую эрудицию и духовный потенциал и сокрушаются, что в Москве эти его качества оказались невостребованными. «Гуманистический склад личности митрополита не привлекал, а раздражал и отталкивал русскую церковную и светскую элиту. И здесь уже приходится говорить… об „упущенной выгоде“ тех, кому надлежало стать его паствой».^{75} Эти рассуждения современного историка заслуживают внимания. Тем более что русские церковные иерархи, отмежевавшись от византийских первосвященников, невольно создали условия для постепенного ограничения прав церкви со стороны русских правителей.

Но не стоит торопиться с выводами. Русская церковь изначально ориентировалась на восточный обряд и во многом формировалась как антилатинская. И еще большой вопрос, не привело бы насаждение унии в стране, ослабленной в ту пору и зависимостью от Орды, и распрями внутри московского княжеского дома, к жестоким «религиозным войнам»… Еще важнее другое. В истории России до XV века есть примеры, иллюстрирующие негативные последствия, к которым приводило сотрудничество с латинянами. Так, в середине XIII столетия галицкий князь Даниил понадеялся на помощь папы Иннокентия IV в борьбе с монголо-татарами, разорившими его землю. В 1253 году он принял из рук папы корону и признал его главенство. Однако Рим не помог тщеславному князю, а Галиция в скором времени попала в полную зависимость от Польского государства.

Новгородский князь Александр Ярославич, напротив, вел с латинянами непримиримую борьбу. Будучи добрым православным христианином, Александр Невский осмысливал монголо-татарское нашествие и последовавшее за ним иго в провиденциальном духе: он верил, что Господь деятельно участвует в жизни людей. Князь полагал, что восточные захватчики посланы Богом за грехи русских правителей, враждовавших между собой. Он осознавал, что нужно принять это заслуженное наказание со смирением, чтобы в будущем надеяться на прощение. Ордынцы порабощали тела, но не души людей: ханы поначалу не притесняли церковь. Прибалтийские же рыцари, по мнению князя, напротив, вели борьбу с чистотой веры, а ее потеря означала прямую дорогу в преисподнюю для целого народа. Для людей той поры вопрос о посмертной судьбе имел первостепенное значение. В широкой исторической перспективе выбор Александра Невского оказался верным.^{76}

Учитывая подобный исторический опыт, говорить об «ошибке» русских, не принявших унию, следует с большой осторожностью.

Возвращаясь к ситуации в Византии, отметим, что ожидаемых результатов уния не принесла. Евгению IV удалось собрать крестоносцев для борьбы с турками, но в 1444 году они потерпели поражение под Варной. Византия не только не получила реальной помощи от Запада, но и столкнулась с необходимостью как-то успокоить султана Мурада II. Иоанн VIII Палеолог потратил немало сил на то, чтобы уверить султана, что «переговоры об унии преследовали исключительно религиозные цели».^{77} Между тем Фома Палеолог примкнул к немногочисленным сторонникам унии, что способствовало упрочению его прозападных позиций.

Морейские интеллектуалы

Упадок византийской государственности и неурядицы в церковной жизни не помешали культурному подъему в стране. Крупнейшим культурным центром Византии XV века наряду с Константинополем стала столица Морейского деспотата. Величественные руины Мистры XIV–XV веков свидетельствуют о ее былом значении. Многие обстоятельства способствовали тому, что именно здесь собрались лучшие греческие умы эпохи.

Самым важным из этих обстоятельств были, пожалуй, богословские и политические споры в Византии XIV века, порожденные осмыслением природы Фаворского света. Византийские богословы не могли прийти к однозначному мнению о природе и значении ослепительного сияния, озарившего Иисуса Христа и его учеников на горе Фавор (это событие именуется Преображением Господним). Согласно Евангелию, апостолы Петр, Иаков и Иоанн, которых Иисус позвал взойти с Ним на гору, не смогли видеть величие Божие. Фаворский свет был для них слишком ярок, и они вынуждены были сокрыть от него свои лица.

Вопрос о Фаворском свете неразрывно связан с возможностями богопознания. Какую дорогу следует избрать, чтобы скорее приблизиться к Господу: путь отшельничества и келейной молитвы, через которую Господь по Своей милости может частично открыться человеку, или путь богопознания посредством разума и активных контактов с миром? Сторонники первого, иррационального, мистического подхода — исихасты (от греч. ησυχια — спокойствие, тишина, уединение) — группировались вокруг архиепископа Фессалоникийского Григория Паламы (1296–1359). Второй подход отстаивали последователи переселившегося в Византию из Италии калабрийского монаха Варлаама. Варлаам проповедовал идею западного богослова XII века Пьера Абеляра о том, что «истина только тогда истинна, когда она доказывается исключительно из начала разума».^{78} Эта мысль применялась в первую очередь к непостижимой сущности Всевышнего, поскольку «Господь Бог есть истина» (Иер. 10: 10).

Не будем вдаваться в историю ожесточенных исихастских споров. К середине XIV века они окончились полной победой исихастов. Сторонники рационалистской концепции богопознания не смогли добиться успеха в византийской столице и были вынуждены уехать. Многие из них были знатоками античных рукописей, в том числе трудов Платона и Аристотеля. Так с рубежа XIV–XV веков — задолго до османского завоевания Византии! — начинается миграция ученых греков на Запад.{79} Многие черты мировоззрения греческих интеллектуалов-рационалистов с их стремлением к возрождению античной культуры роднят их с европейскими гуманистами. «Признаками, которые показывают их (греческих рационалистов. — Т. М.) духовное родство с (европейскими) гуманистами XV–XVI веков, являются прежде всего страсть к научным знаниям, энциклопедизм, возрождение уже утраченного духовного достояния из античного эллинистического наследия, любовь к книге, стремление выразить свой духовный мир в слове и письме».{80}

Понятие «византийский гуманизм» в науке является предметом дискуссий, однако называть греческих интеллектуалов-рационалистов гуманистами оснований достаточно. Большинство из них нашли приют и были востребованы во многих странах Европы как проповедники греческой античной культуры. Они преподавали греческий язык итальянским гуманистам и знакомили их с наследием древних. Первым учителем греческого языка в Италии раннего Возрождения стал знаменитый Мануил Хрисолор (около 1355–1415), преподававший во Флоренции, Павии и Милане. Среди его учеников были выдающиеся деятели Ренессанса — Колюччо Салютати, Леонардо Бруни и Франческо Филельфо. Позже огромную роль в развитии ренессансного мира сыграет кардинал Виссарион Никейский. К числу греков, не чуждых ренессансных штудий и книжной культуры, относились и представители семьи Траханиотов, приехавшие в 1472 году в свите Софьи Палеолог на Русь, но об этом будет сказано позже и гораздо подробнее.

С начала XV века Мистра становится важным центром «греческого гуманизма». В архитектуре Мистры XV столетия заметно западное влияние. Гуляя по разрушенному городу, сегодня превращенному в огромный музей под открытым небом, дивясь древним оливам, выросшим между домами, можно обнаружить, что за классическими византийскими фасадами крестово-купольных храмов подчас находятся внутренние дворики, оформленные в традициях раннего Возрождения…

В Мистре жили выдающиеся мыслители. Более других известен гуманист Георгий Гемист Плифон — один из главных проповедников эллинизма в Византии. Он представил императору Иоанну VIII проект государственных реформ, основанный на идеях Платона. Конкретные предложения Плифона не были претворены в жизнь, но значение его деятельности для развития европейского гуманизма весьма велико. Например, один из его трактатов вдохновил Медичи на создание знаменитой Флорентийской Платоновской академии, с которой связаны имена видных мыслителей Возрождения: Марсилио Фичино, Кристофоро Ландино, Джованни Пико делла Мирандола, Анджело Полициано и многих других. Среди учеников Плифона был и Виссарион, будущий кардинал, который в 1460-е годы в Риме будет покровительствовать Фоме Палеологу, а после его смерти — его детям.

Накануне катастрофы 1453 года Морея представляла собой чуть ли не самую развитую в культурном отношении часть погибающей империи. Не случайно в конце 1450-х годов у Виссариона возникнет идея возрождения византийской государственности именно на Пелопоннесе. Можно сказать, родители Софьи Палеолог находились в центре духовных исканий греков той поры. Самым сильным впечатлением их жизни, впрочем, были не идеи гуманистов, а события весьма печальные.

29 мая 1453 года

Последний византийский император, брат Фомы Палеолога Константин XI, вступил на престол в 1448 году при удручающих обстоятельствах. Церемония венчания на царство предполагала наличие у императора военного щита. Такой щит был отлит для него из серебра, взятого с двери большого дворца Константинополя. Это была последняя серебряная дверь в здании.^{81} Впрочем, с серебром в тогдашней Византии все равно было лучше, чем с золотом: при Константине XI прекратился чекан золотой монеты.^{82}

Константинополь неуклонно шел навстречу своей судьбе — последней битве с османами. События 29 мая 1453 года, когда произошел штурм древнего города войском Мехмеда II, описаны столько раз и столь подробно, что повторять всё известное об этом страшном для греков и победоносном для османов дне нет смысла. Осветим лишь некоторые моменты.

Падение Константинополя было давно ожидаемым событием: впервые турки появились под стенами византийской столицы в середине XIV века. Иные даже замечают, что «если хорошо подумать, то не является ли самым удивительным в истории (Византийской. — Т. М.) империи ее длительность?».{83}

Сопротивление греков было героическим. Константин XI мужественно сражался и сложил голову как доблестный предводитель своего народа. Позже он был канонизирован Греческой церковью. Помощь с Запада так и не пришла, за исключением нанятых на папские деньги двухсот неаполитанских лучников, приведенных в 1452 году в византийскую столицу кардиналом Исидором, бывшим русским митрополитом. Помимо этих наемников на стороне греков сражался отряд из семисот добровольцев под командованием генуэзца Джованни Джустиниани Лонго.

Братья императора Константина, Димитрий и Фома, проявили себя не с лучшей стороны. Они не только не принимали участия в обороне столицы, но и не прислали никакой помощи. За год до трагедии 1453 года предполагалось, что они вместе отправятся на Запад за помощью для империи, но эта миссия не состоялась по причине вражды между братьями за господство над всем Пелопоннесом («…и братия его не успеша, понеже распря велия бе межу ими…»^{84} — позже сообщит об этом русский хронист).