Софья Палеолог: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мануил II был не первым императором ромеев, просившим помощи у Запада. Один из его предшественников, Иоанн V Палеолог, в 1360-е годы совершил утомительное путешествие по Европе длиной в несколько лет, умоляя многих королей оказать поддержку Византии. «Впервые византийский император отправился за границу не в качестве полководца во главе армии, а в качестве ищущего помощи просителя», — писал об этом Г. А. Острогорский.^{38} Облаченный в пурпурные одежды и не терявший собственного достоинства, поражавший европейцев утонченными манерами, Иоанн V везде находил пышный прием. Когда он прибыл в Париж, французский король Карл VI заново отделал для его резиденции крыло Луврского дворца, а профессора Сорбонны мечтали об аудиенции.^{39} Тем не менее никакой реальной поддержки Иоанн V не получил. Ему не помогло даже то, что он в угоду Европе принял католическую веру. Этот шаг не только не сблизил Византию и Европу, но и был осужден жителями империи, истово хранившими верность православию.

В 1398 году жители Константинополя, которые «в нужде и несчастье томятся в осаде турецкой»,{40} обращались через ставленника Константинопольской патриархии митрополита Киевского Киприана даже к московскому князю Василию I. В отличие от западных христиан русские не остались равнодушны к беде греков. Несмотря на то что сами они уже полтора столетия находились в тяжелой зависимости от Орды, не только московский князь, но и князья некоторых других русских земель пожертвовали средства для жителей Царьграда. Эти деньги вместе с теми, что были собраны самим Киприаном в церквях и «на манастырехъ», были посланы в Константинополь. В знак благодарности «царь (византийский император. — Т. М.) и патриарх и вси людие… много хваление и благословение всылаху Руси, и послаша поминокъ (подарков. — Т. М.) великому князю и благословение, икону чюдну, на нейже бе написанъ Спасъ нъ белоризцехъ».{41} Этот образ был помещен в Благовещенском соборе Московского кремля.

Надо полагать, Мануил II всерьез рассчитывал на поддержку Василия I в борьбе с османами. В 1415 году одиннадцатилетняя дочь Василия I Анна была отдана замуж за старшего сына Мануила — Иоанна (будущего императора Иоанна VIII).^{42} Этот брак, однако, был недолгим: в 1418 году русская княжна умерла от эпидемии чумы, опустошившей Константинополь,^{43} и Мануилу II вновь пришлось искать супругу для сына. Ею стала итальянская аристократка София Монферратская.

Несмотря на то что в конце XIV столетия Запад не оказал помощи Византии, императоры продолжали надеяться на поддержку европейских государей, и в первую очередь папы римского. Однако позиция папы была однозначной: чтобы получить помощь, византийцы должны перейти под его духовную власть, то есть исповедовать христианство не по восточному («греческому»), а по западному («латинскому») образцу. Для понимания трагизма этой ситуации необходимо совершить краткий экскурс в историю Церкви.

Католицизм и православие представляют собой два течения христианства, оформлявшихся на протяжении нескольких веков. Противоречия между двумя конфессиями носят как богословский и бытовой, так и вероучительный характер.^{44} В огромной степени раскол был предопределен притязаниями римских пап на абсолютное и единоличное господство над всем христианским миром. Папы считали это возможным, поскольку являлись прямыми наследниками апостола Петра, который, как известно, проповедовал в Риме.

Главным отличием католического Символа веры от православного является присутствие в нем тезиса о том, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но и от Сына (filioque), то есть от Иисуса Христа. Не менее серьезным расхождением является так называемый спор «об опресноках», как его именует русская традиция. Суть его в том, что просфоры — хлеб, используемый для приготовления Причастия, — в православной церкви готовят из дрожжевого теста, поскольку оно живое, а значит, более походит на плоть Спасителя, Который, преломив хлеб во время Тайной вечери, сказал Своим ученикам: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое» (Мф. 26:26). Католики же используют бездрожжевое («пресное») тесто, поскольку хлеб из такого теста был на Тайной вечере. Кроме того, существенно различаются и многие таинства (обряды) двух конфессий.

Разделение между церквями произошло после событий 1054 года. Тогда в Константинополь к патриарху Михаилу Керуларию прибыли представители папы римского Льва IX. Переговоры затянулись, Лев IX не дожил до их окончания. После его смерти глава уже не совсем правомочного римского посольства кардинал Гумберт Сильвакандидский составил документ, который предавал анафеме (проклятию) Михаила Керулария, и в грубой форме представил его в соборе Святой Софии. В ответ на это Михаил Керуларий предал анафеме римских представителей.^{45} Это взаимное проклятие было практически не замечено современниками, однако его последствия проявились через несколько десятилетий. Они стали очевидны после жестокого разграбления Константинополя католиками в 1204 году.

С XI века православная и католическая церкви окончательно отделяются друг от друга. Слово «католическая» означает «всеобщая», «всемирная», тогда как «православная» — «истинная». Исходя из самоназваний конфессий можно понять, что они обе претендуют на полноту веры.

Уже в Новейшее время, в 1965 году, взаимные проклятия были сняты,[2] но единство христианской церкви не восстановлено до сих пор.

«Великая схизма» (раскол) 1054 года всегда остро переживалась обеими сторонами конфликта. И в католическом, и в православном богослужении есть соответствующие молитвы «о спасении мира и соединении всех», что подразумевает объединение церквей, возвращение к благословенному периоду первых веков христианства, когда церковь не была разделена. Но церковные иерархи с обеих сторон считали, что объединение должно произойти на основе именно их учения, через признание противником всех своих заблуждений. Эта позиция делала конфликт практически неразрешимым.

«Великая неправда»

К 1430-м годам византийские правители и церковные деятели были готовы пойти на серьезные компромиссы в вопросах веры. Возникла идея созвать Вселенский (всеобщий) церковный собор, чтобы обсудить возможность объединения церквей. Некоторые приближенные императора не оставляли надежд на то, что объединение откроет доступ к папским богатствам, столь необходимым в этот критический для Византии период. Собор должен был стать восьмым по счету Вселенским собором. Пикантность ситуации состояла в том, что среди решений предыдущего, Седьмого Вселенского собора 787 года было постановление, согласно которому запрещалось в дальнейшем созывать такие соборы, поскольку истина Христовой веры уже полностью определена. Таким образом, сама идея созыва собора противоречила уставам обеих церквей. Вероятно, это чувствовали русские представители на все-таки состоявшемся соборе, которые позже называли его «суемысленным» и «окаянным». Идею созыва собора одобряли далеко не все деятели и Византийской церкви. Но интересы гибнущего государства, казалось, требовали решительных шагов.

Постановления этого собора оказали решающее влияние на политическую позицию отца Софьи Палеолог и в конечном счете на судьбу будущей великой княгини Московской, а потому следует сказать о нем подробнее.

Собор предполагалось провести в Италии, в Ферраре. Выбор этого города можно объяснить несколькими причинами. Со стороны папы римского Евгения IV выбор был обусловлен тем, что он стремился перенести решение всеобщих вопросов жизни церкви как можно ближе к своей резиденции. В ту пору в Западной церкви было неспокойно: церковные соборы католических иерархов в Констанце и Базеле в первые десятилетия XV века утвердили примат соборных решений над мнением пап, а также отменили ряд сборов в пользу римских первосвященников. Это существенно снижало авторитет папской власти и, естественно, не могло нравиться Евгению IV.

Греки мечтали о соборе в Константинополе. Но из-за бедственного положения, в котором находилась Византия, они не могли проявлять настойчивость. До Феррары же им было сравнительно удобно добираться. Путь от Константинополя до Венеции был давно и хорошо известен, а далее по материку оставалось проехать не так уж много — около ста километров. Созвать собор в самой Венеции не представлялось возможным, поскольку эта морская республика издавна имела серьезные претензии к Византии.

На собор в Феррару прибыли многие выдающиеся деятели христианского мира. Греческую делегацию возглавляли константинопольский патриарх Иосиф II, император Иоанн VIII Палеолог — старший сын Мануила II — и один из братьев Иоанна — Димитрий. По некоторым сведениям, на собор ездил также отец Софьи — Фома. Косвенные свидетельства об этом есть в Хронике Георгия Сфрандзи, а также в сообщениях Перо Тафура — андалузского аристократа и путешественника, оказавшегося в 1438 году в Константинополе.{46} Последний упоминает о двух младших братьях Иоанна VIII, отправлявшихся в Италию. Сфрандзи же сообщает, что в Морее Фому готовили к тому, чтобы в 1438 году отправить к императору. Важно, однако, подчеркнуть, что Фома был самым младшим из Палеологов и тогда еще не носил титула порфирородный (этим титулом подчеркивалась возможность его будущего воцарения в качестве императора), а потому к руководству миссией не относился.

Среди значимых иерархов Восточной церкви, ездивших на собор, были митрополит Никейский Виссарион, митрополит Эфесский Марк Евгеник и митрополит Киевский Исидор. Последний ехал в Феррару не из Константинополя, а из Москвы. Так на соборе выделилась немалая по численности — около ста человек — русская делегация. В нее входили видные церковные деятели из разных русских земель, в том числе епископ Суздальский Авраамий, суздальский иеромонах Симеон, «тверской посол» Фома^{47} и др. Долгое время было принято считать, что московский князь Василий II не хотел отпускать русских на собор, но сравнительно недавно было доказано обратное.^{48} Русские ехали в Феррару со светлым чувством, они искренне хотели показать латинянам их заблуждения, надеясь убедить их перейти в истинную, православную веру.

В рядах византийской делегации не наблюдалось единства по вопросу объединения церквей (унии). Так, патриарх Иосиф II, император Иоанн VIII и Виссарион Никейский были сторонниками унии. Ярым противником унии показал себя Марк Эфесский. Деспот Димитрий также был настроен против унии. Известно, что он покинул Италию уже в 1438 году, не дождавшись решений собора.^{49} Кажется, перед лицом турецкой угрозы Димитрий чувствовал себя увереннее остальных: у него были связи при дворе султана. Забегая вперед скажем, что в 1442 году он предпринял попытку напасть на Константинополь с помощью турецких войск. Императору Иоанну удалось спастись только потому, что ему помог один из братьев — деспот Константин.^{50}

Феррара не стала местом принятия исторических решений. Вскоре после начала работы собора в город пришла чума — настоящее проклятие Средневековья, и участники срочно перебрались во Флоренцию. Это было на руку папе Евгению IV. Дело в том, что в Италии в ту пору продолжалась многовековая борьба за преобладание в регионе между сторонниками папы римского (гвельфами) и приверженцами германского императора (гибеллинами). Герцог Феррары Никколо III д’Эсте разделял гибеллинские взгляды, тогда как Флоренция была оплотом гвельфов.

Интересно, что участники собора переезжали из города в город не все вместе, а небольшими группами. Во Флоренцию они прибывали постепенно. Сначала в город въехал патриарх Иосиф, через несколько дней — император Иоанн, затем Димитрий, а позже всех Исидор Киевский.

Во Флоренции 1430-х годов уже вовсю цвела ренессансная культура. Узкие и кривые средневековые улочки решили выровнять, чтобы город обрел более гармоничный и упорядоченный облик. Но этот процесс только начинался, а потому русским участникам собора, вероятно, не сразу открылось очарование города. Русские люди, привыкшие к городским деревянным усадьбам с обилием зелени, вероятно, почувствовали себя на улицах «столицы Ренессанса» будто в каменном мешке.

Флоренция встретила церковных иерархов не только с почтением, но и с любопытством. К иностранцам здесь привыкли. Но греки и особенно славяне выглядели для флорентийцев весьма экзотично. О их облике гуманист Веспасиано да Бистиччи написал следующее: «Люди с длинной бородой, опускающейся на грудь, с густыми, косматыми, растрепанными волосами, другие с короткой бородой, с головой, выбритой наполовину, с выкрашенными бровями; многие выглядели так необычно, что даже самый грустный человек при их виде не мог удержаться от смеха».^{51}

Длинные бороды греков не только веселили жителей республики, но и напоминали им библейских героев. Искусствоведы не единожды отмечали, что на знаменитой фреске Беноццо Гоццоли «Шествие волхвов» (1459) из капеллы палаццо Медичи-Риккарди во Флоренции в качестве прототипов волхвов были взяты руководители греческой делегации на соборе. Так, Иосиф II стал олицетворением первого волхва, Мельхиора, Иоанн VIII — второго, Бальтазара, а Димитрий — третьего, Гаспара.^{52} Выбор этих персонажей свидетельствовал о том, что, по мысли богословов той поры, мудрость христианского Востока пришла на Запад в лице его главных представителей. Яркие, шитые золотом одежды членов восточной делегации выделяются среди запечатленной на фресках Гоццоли густой зелени тосканских садов. Сумрак капеллы будто подчеркивает торжественность приезда византийцев в Италию не меньше, чем тайну изображенной новозаветной сцены.

Устроившись на новом месте, участники собора принялись за работу. Споры о Символе веры и других расхождениях, мешавших унии, велись очень ожесточенно и порой на повышенных тонах. Русская традиция вложила в уста одного из наиболее последовательных противников унии Марка Эфесского даже слова о том, что «латыни не суть христиане».^{53} Едва ли Марк произнес эту фразу, однако его непримиримая позиция была осуждена императором и он, вернувшись из Италии, несколько лет (до рубежа 1442/43 года) провел в темнице.

Глава русской делегации митрополит Исидор традиционно (и справедливо) воспринимается как решительный сторонник унии. Однако в соборных прениях по догматическим вопросам он не всегда принимал сторону католиков. Так, он был противником латинского учения о filioque и в этом вопросе поддерживал Марка Эфесского.{54} Но Исидор был убежден, что уния спасет Константинополь. Однажды он произнес: «Подобает нам духовно и телесно соединиться (с латинянами. — Т. М.), чем, ничего не добившись, возвратиться. Возвратиться, конечно, можно; но как мы собираемся возвратиться, куда, когда — я не знаю».{55}

Несмотря на серьезное противодействие со стороны православного духовенства (как греков, так и русских), уния была заключена. Многие были вынуждены ее подписать под серьезным давлением со стороны сторонников объединения. Лишь некоторым противникам унии удалось уклониться от ее одобрения.^{56} Позже один из участников собора, грек Сильвестр Сиропул, подробно рассказал о многих интригах, существенно влиявших на ход обсуждений различных вопросов, и о том, с каким трудом шло принятие соборных постановлений.

Акт о заключении унии был торжественно оглашен 6 июля 1439 года под недавно возведенным Филиппо Брунеллески куполом собора Санта-Мария дель Фьоре. Документ о соединении церквей был зачитан на двух языках — латинском и греческом — кардиналом Джулиано Чезарини и Виссарионом Никейским.

Любопытно, что все величие нового купола Брунеллески участникам собора явлено не было. Несмотря на то что торжественное освящение собора произошло в 1436 году и тогда же его интерьер был впервые открыт для посещения, купол с внешней стороны еще долго закрывали строительные леса. «В роли главного архитектурного памятника Флоренции собор предстает лишь спустя… два десятилетия, в 1465 году… По-видимому, купол собора не входил в панораму города до тех пор, пока… не открылся взгляду его силуэт».^{57}

В итоговых документах собора чувствовалось латинское влияние: «пункт о папском примате получил довольно размытую формулировку, грекам было позволено сохранять свой церковный обряд, однако все спорные вопросы были решены в римском смысле».^{58}

Члены русской делегации на соборе по-разному восприняли принятые решения. Некоторые русские представители лояльно отнеслись к достигнутому единству. Так, тверской посол Фома не только присутствовал на торжественном провозглашении акта унии, но и участвовал в обряде целования рук папы. В Твери в 1440 году был составлен текст, обнаруживающий благожелательное отношение к сторонникам унии. Речь идет о «Слове похвальном инока Фомы», в котором тверской князь Борис Александрович восхвалялся императором Иоанном VIII, Иосифом II и Виссарионом Никейским.^{59}

[2] Это случилось в Иерусалиме, на первой после Флорентийского собора 1439 года встрече глав католической и православной церквей. Римскую церковь представлял папа Павел VI, а православную — вселенский патриарх Афинагор I. Последний был одним из лидеров экуменического движения и не скрывал своих симпатий в отношении «латинян», а потому эти важные решения не изменили реального положения дел.