/var/www/moreknig_org_usr/data/www/moreknig.org/engine/modules/litres/litres_restrictions.php:110: int(0)
Что это? Я приподнялась.
Сердце прыгало.
«А-а-а! — наконец сообразила я. — Это муэдзины кричат со своих минаретов, торчащих в темном небе, сзывая правоверных на утреннюю молитву».
Но поскольку эти призывы прямо ко мне не относились, я положила ладошки под щеку и снова сладко уснула. Будет еще время во всем разобраться: Нил — самая длинная река в мире. Все будет хорошо!
Проснулась я от тихого дребезжания. Чуть открыла веки: дребезжал стакан о бутылку хереса, тоненько звенели жестяные пластинки жалюзи... что еще за дрожь страсти? Тут я почувствовала, что тоже трясусь... Спросонья чуть не пропустила самое главное: действительно, получается какое-то свадебное путешествие! — заснув с Митей головами в разные стороны — иначе тесно, — проснулись мы почему-то головами вместе. Причем пальцы наши были переплетены, а головы активно двигались, особенно одна. Говорят, что ночь — время, когда нами управляют духи. Есть такие, что никак не могут отлететь — настолько их держат земные страсти. Духи эти называются «лярвы». Это я.
Оказывается, как далеко можно продвинуться во сне! Еще окончательно не проснувшись, я вдруг почувствовала, что совсем близка к самому сладостному моменту. Но так, не разобравшись?! Погоди. Я уронила голову набок, выдохнула вбок, отдельно от Мити. Он тоже застыл. Как приятно чуть-чуть отодвинуть пик наслаждения, почувствовать его медленное, неотвратимое приближение... и снова уклониться, поиграть с ним. Мы застыли без движения, но вибрация, однако, продолжалась: тренькали стакан и бутылка, дребезжали пластинки жалюзи... что это? Сознанием затуманенным, не совсем четким, я лишь могла уловить, что вибрации эти, идущие откуда-то снизу, придают новые тонкие, вибрирующие оттенки наслаждению... Ну все! Хватит! Я повернулась губами к Мите... Все!.. Сейчас!.. И вдруг сквозь щели жалюзи выпрыгнуло солнце, и у меня и у Мити появились на голых руках и ногах золотые капитанские нашивки. И вопль страсти смешался с воплем радости: плывем!!
Нил
Окно, однако, мы открыли не раньше, чем отпустили друг друга... Плывем! Ярко-желтый берег с полоской буйной зелени у воды.
Митя прыгнул, жахнул кулаком в потолок — к счастью, поролоновый.
— Пойдем искупаемся?
— Где? Там?! — Я посмотрела на голубой разлив Нила.
— Не, там аллигаторы! Хотя бы в бассейне!
Мы поцеловались и стали собираться. В руку Мити попался пояс-кошелек с валютой, что мы брали на мелкие расходы.
— Возьмем? — сказал Митя. — Вдруг там бар? Хорошо бы пивка, для полного счастья.
— Давай!
Мы взлетели на верхнюю палубу. Ого! Ширь! Левого берега почти не было видно — желтая полоска. Бассейн возвышался на корме, как трибуна, обложенная кафелем, — туда, вверх, к блаженству, вели широкие кафельные ступени.
— Ого! Как на трон поднимаешься! — У Мити были свои ассоциации.
Мы еще раз оглядели просторы с большей высоты и, взявшись за руки, прыгнули в яркую воду, слегка отдающую химией. Бассейн был маленький, играть-плескаться как раз для двоих. Блаженно лежа на спине, мы почти доставали головами до железной лесенки, уходящей в воду в начале бассейна, и пятками — до лесенки в конце его. Мы лежали неподвижно, чуть подгребая под себя, глядя в высокое ярко-синее небо без единого облачка.
— Да, как бывший метеоролог, скажу... нашему брату тут делать нечего! — сказал Митя.
— Ну и отдыхай.
Мы доплыли от края до края — всего четыре гребка, висели ногами в воде, локтями на кафеле, и тут, в легком сарафанчике на купальник, появилась Сиротка и, увидев нас с Митей, живых и сияющих, ойкнула и убежала.
Да, для нее это, ясное дело, неприятность. За такую работу сундука тети Мары ей не видеть, даже пустого. Зря, мать честная, всех отравит! Надо ей объяснить ее заблуждения, пока не поздно. Сколько же можно питаться ядом? Никаких клизм не напасешься!
— Она, наверное, думает, что мы уже завтракали! — пояснил ее испуг Митя.
Я полезла из бассейна, вышла наверх. Маленькие волны, поднятые мной, шлепались вниз по кафельным наружным ступенькам, как лягушки. Я постояла наверху, закинув руки, — хоть чуть-чуть просохнуть, — и вдруг после паузы, тихие и вкрадчивые, подошли сзади еще какие-то волны, пощекотав лодыжки. Откуда эти волны? Я оглянулась. Митя висел в воде абсолютно неподвижно. Откуда же в тихом бассейне взялись волны? A-а, наконец поняла я: это мои же волны, дойдя до задней стенки и отразившись, догнали меня, чтобы проститься, и теперь, после паузы, шлепались вниз по ступенькам так же звонко, как первые. И я сошла вслед за ними. Сиротка уже наполовину скрылась с палубы — не удержишь. Но тут ее что-то вытолкнуло назад.
Наши, с пестрыми полотенцами, в невероятных шлепанцах и футболках, в длинных халатах, в кепочках «Монте-Карло» и «Колорадо», в широких ковбойских шляпах, в панамках, перли на палубу. Не остановишь нашего человека, прущего отдыхать, даже если обстановка вокруг тревожная, а другой у нас, собственно, и не бывает, никогда не дождешься.
На топчаны стелились мохнатые простыни, голубые и пятнистые. Один раз живем!
— Ой... а вы уже позавтракали? — пискнула Сиротка. — Почему же меня никто не позвал?
Птицей налетела насмешка: а зачем тебя звать-то? Без тебя как-то аппетитней.
— Ой... ну кто со мной пойдет? — гнусила Сиротка.
— Ни у кого аппетита нет... после вчерашнего! — многозначительно произнес СН, как бы имея в виду юбилей молодоженов, но на самом-то деле — другое «угощение». Все отрывисто хохотнули: русский человек гораздо глубже, чем кажется и даже чем показывает это на работе.