Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если только не появится мой «свет в окошке», мой дорогой, бесценный, мой свисающий портье. Я посылала в его сторону мысленные страстные, жаркие сигналы. Ну, приди! О, приди! Я здесь, распростертая молодецким ударом на кровати, жажду тебя, твоих жарких свисающих очей! Не слышит, сволочь! С француженкой изменяет мне! Или чувствует, гад, и серчает, что я порчу густой своей кровью подотчетное пикейное покрывало. Приди же! Не сердись! Брось ты все эти глупости со своей работой. Отдайся всепоглощающей страсти!.. Обиделся?! Трудно было тебе показать, сучке, что ты хоть частично разделяешь его страсть? Не обязательно вовсе задирать юбку — ты уж прекрасно знаешь, что есть тысячи мелких способов показать желание, не делая вроде бы ничего. Жалко было? Теперь глотай свою соленую кровь вместо другой, гораздо более сладкой липкости! Но правильно говорит народ: не все коту масленица — и кошечке тоже!

— В Марселе? У этих... масонов?

Ах да. Немного отвлеклась. О чем же это мы?

Ах да, Марсель! Город суеверий и наслаждений. Подумав, я с отчаянием кивнула, выдавая последнюю свою, самую страстную и жгучую тайну. В Марселе, все в Марселе! Летим?

Я вопросительно и страстно уставилась на него. Летим? Хорошо, что я на случай падения подстелила там соломки. Марсель, Марсель! Все там сгрузила любимым розенкрейцерам, а в ящик накидала не важно что... ты ведь уже видел, любимый! Летим? Я знаю тайные ходы в их подвалы, идущие от одного старинного портового кабачка, и проведу тебя этими тесными лазами на четвереньках! Летим?

— А где ваша звездочка?

Какой любопытный!

Где, где!..

— С...или! — грубо ответила я. — Еще в Каире. Много там кого шлялось!

Какая неожиданность — новый хлесткий удар. А как же скотч? Видимо, все попеременно. Как говорила моя трудолюбивая мама-татарка: «Лучший отдых — это перемена работы». Слегка перефразируя ее, скажу: «Лучший отдых — перемена пытки».

— Ты что ж, с-сука, не могла проследить? Не понимала, что у тебя в руках?!

Снова удар, но в этот раз не очень удачный: немножко увернулась. Если можешь, прости!

Так. Похоже, в Марсель мы не летим!

Ухватив меня пальцем в рот, под щеку, он стащил меня с койки на ковер, сел сзади верхом. Сидя на мне сзади верхом — но не так, повторяю, как мне хотелось бы! — он ткнул меня харей в покрывало, в мою собственную, слегка размазанную кровь и, задрав мои руки назад, стал с тихим шелестом обматывать их скотчем. Руки-то мои чем помешали ему?

Как каламбурил однажды Митя ясным апрельским днем: «Заскочим за скотчем?» Заскочили! Не похоже на то, чтобы я когда-то еще увидела Митю!.. Прощай!

Спеленав мои руки, мой сладостный мучитель поднял меня за них, как спортивную сумку, и поволок по каюте. Ах, вы еще и ножками понемножку перебираете? Совсем хорошо! Таким путем мы добрались до стула возле окна, и он обрушил меня на стул, вдев мои задранные назад руки, как хомут, на спинку стула. Техника у него неплохая! Ее бы да на какое-нибудь светлое дело. Но он, наверное, считает, что на нечто светлое ее и использует — например, освобождение Монголии от Намибии. Что-нибудь в этом роде! Я еще никогда не встречала человека, который признавал бы без оговорок, что служит злу, и только лишь ему. Никогда! Лишь столкновение благороднейших принципов с еще более благороднейшими — и уже под это дело удушения, — чтобы более благороднейшее дело победило бы просто-напросто благородное! Только так. Обидно, конечно, погибать за такую муть! Но, как говорится, выбирать не приходится. Но все же будем считать, что умираю я не за это! Умираю я за то, что жила, как хотела. Умирать надо по тому делу, по которому жил.

И я тоже умру сейчас по делу, совсем не так, как думает этот гордый козел, а по делу, от того, как я хотела жить и жила.

С шипением Март отодрал кончик скотча. Неужели не тот моток, которым заматывали Митю? Неужто новый? Какая честь! Но так скотча не напасешься — моток на каждого... Хозяйке на заметку.

Пошла лента — снаружи блестящая, мутная изнутри. Сейчас была последняя секунда, когда можно еще было заорать, раскачать и свалить стул — в общем, поднять панику... Не дождешься!

Март постоял в сторонке, любуясь «скульптурой». Нанося последний (предпоследний) штрих, сдвинул юбку с моих гладких, скользких колен значительно выше допустимого предела (забыла, извиняюсь, кое-что надеть — не знала, что предстану перед Всевышним). Но Марту, видимо, нравилась мысль, что я предстану в небесах в самом обольстительном виде. Решив, видимо, что совершенство все равно недостижимо, он решил заканчивать. Задрав мой рыжий «конский хвост», чтобы не мешался, он сделал первый моток ленты через губы и затылок. И тут я поняла, что игрища кончились. Где же ты, мой любимый портье? Так и не повис, когда надо! Теперь уже не увидимся! Палач, придавив набок мой нос, тщательно сделал второй виток. Да ты что? С ума, что ли, сошел? Вскинув грудь, страстно изогнувшись, я отчаянно попыталась втянуть воздуху. Ни-че-го! Забинтовано глухо! Я кинула на Марта первый за все это время отчаянный взгляд: хорошо было тут хорохориться и за его счет осуществлять свои тайные сексуальные мечтания, но зачем уж так уж? Совсем? Ты что? Опомнись! Но он лишь сладостно улыбнулся. Этого взгляда, жалкого и растерянного, он и добивался. Сейчас будет кончать. Поняв уже, что воздуха нет и не будет никогда, я вдруг страстно, остро захотела две вещи: жить — и писать.

Видимо, из двух этих роскошей мне уже доступна лишь вторая. Ну что ж... Услышав звонкую струйку, Март снова сладостно усмехнулся: видимо, эта дополнительная маленькая победа еще больше порадовала его. Извини, мой друг портье, что я немножко тут подпортила казенную мебель! Но похоже, уже не мне за это отвечать, а вот этому противному! Так ты и не появился, мой свет в окошке, мой свисающий портье! Ай-ай, нехороший! Все сделал без меня? Ошибся, миленький, промахнулся ты ручонкой своей, — со мной вместе было бы гораздо сладостней!.. Дурачок! Вот... в этих мыслях и хотелось бы отойти, думая о том, что мне нравится, умереть от сладостных мыслей, а не от тех идиотских, что сейчас в голове этого гордого козла! «Умру по делу», — решила я и стала умирать. Но и это, оказывается, нельзя сделать спокойно: стала нарастать совершенно дикая боль в легких — там стало ужасно больно и горячо. Кровоизлияние? Запоздалый семинар по анатомии собственного тела — но весьма запоминающийся! Надолго ли? Кажется, я сейчас изучу всю анатомию — во всем теле начались рези, как в переполнившемся мочевом пузыре. Я явственно почувствовала еще одно последнее желание, гораздо более большее, чем только что исполненное. Последнее самовыражение? Но, думаю, это слишком ярко даже для умирающей, — портье не простит. Где же ты, милый? Никогда бы не поверила, что буду так хотеть еле знакомого мне человека!

Я вдруг почувствовала, что у меня шевелятся волосы — на голове и даже на руках и ногах. Это, похоже, означает, что я в страхе и панике. Лоб вспотел, но вряд ли этот юноша разрешит мне его утереть! Козел этот равнодушно курил — не спросив разрешения у дамы! — иногда только равнодушно взглядывая на меня: когда же кончусь и можно будет с чистой совестью выкинуть за окно нильским крокодилам.

Тут я поняла наконец, что действительно умираю и шутить никто, по крайней мере в этом помещении, не собирается. Надо пытаться еще что-то сделать. Но что? Не поздновато ли забеспокоилась? Я стала бурно биться на стуле, стул запрыгал, но на стуле далеко не ускачешь. Результат — лишь одобрительная усмешка шефа.

Тогда я стала ловить его взгляд, пытаясь выкрикнуть ему взглядом, что все, я сдаюсь, согласна на все, что он хочет, все расскажу! Чуть раньше бы, когда рот был еще открыт! Зря, пожалуй, я так нагло отстаивала эту ложную версию с Марселем — он нагло решил, что уж с Марселем-то он разберется, и решил кончать. Но все не так просто — значительно все сложней! Я скажу правду — только дай воздуху! Я страстно замычала, запрыгала на стуле, пытаясь привлечь его внимание, и замотала отчаянно головой, стараясь наполнить свои глаза мыслью:

— Не Мар-сель! Не Мар-сель! Ты понял меня — совсем другой город! Все у нас на родине, и без меня не возьмешь!

Я чуть не оторвала голову, мотая ею, ну и пусть голова оторвется. Зато, может, воздух пойдет? С головой, без головы — какая разница, как хоронить?

Но он все мои отчаянные мотания и страстные взгляды понял лишь однозначно, как было приятно ему: мне не хочется умирать, но за мою подлую измену (чему? И кому?!) я сейчас задохнусь и умру, и он наконец получит полное моральное, а может быть, и полное физическое удовлетворение.

Я еще более отчаянно замотала головой: не то! Все — НЕ ТО! Не о смерти своей я пекусь и тем более не о жизни! Неверные сведения я тебе сообщила, а сейчас скажу верные, сейчас я уже, как ты понимаешь, не шучу и скажу тебе правду! Не Марсель! Не МАР-СЕЛЬ!

Но он сидел тупо и довольно, абсолютно неправильно понимая меня. В глазах у меня, видать, появилось отчаяние: умирать, да еще в компании такого идиота, который не хочет принять — и понять — последнюю исповедь лихой девчонки! Все! Конец!

И тут обрушилась тьма! Боже, что это была за тьма! Лучше этой тьмы я не видела ничего на свете! Я захохотала — в тех скромных пределах, которые мне были сейчас отпущены!