Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все задумчиво разошлись по каютам. Михалыч догнал меня в холле, схватил за плечо:

— Спроси у этого... Моя лахудра тут не появлялась?

Ответ был получен негативный. Мы горестно посидели с Михалычем. В это время мимо нас прошествовал Апоп, вырядившийся, видимо, для вечерней прогулки по набережной. Михалыч слабым голосом окликнул его:

— Слышь, генацвале. Увидишь Мальвинку мою — волоки сюда без разговоров.

— У нас такого не допускают, чтобы девушка ходила одна! — гордо произнес Апоп.

«В том-то и беда, что она не одна!» — подумали мы с Михалычем.

Михалыч сник еще больше. Оставив его горевать, я, слегка покачиваясь (волны начались, что ли?), прошла в Митину каюту.

Он сидел на кровати, держа голову в руках.

— Что-то я плохо себя чувствую! — пробормотал он.

— А меня? — Я жарко придвинулась к нему.

— Тебя лучше. Но, вообще, — он махнул рукой, — звездочку мою взяли, теперь лишь осталось, — он рубанул ладонью по шее, — секир-башка, и — полное счастье. Остается только разрубить на четырнадцать частей! Или на сколько надо? Посчитай заказ! Братиков твоих считаем — нет? С ними сколько?

— Вот уж братиков моих тут нет — это точно! — с неожиданной горячностью (мол, хоть что-то есть во мне хорошее!) воскликнула я.

Потом я вдруг увидела себя в своей каюте, раскинувшейся на койке, плашмя на спине, полностью одетой. Руки казались какими-то чужими, ладони и пальцы — очень далекими. Я, соответственно, была очень-очень длинной: ступни свои я видела в страшной дали. Тем не менее, я ощупала себя всю: одета так, как ходила к ужину. И ужин, судя по всему, удался. Голова была моя задрана, и, кроме серого ската набережной, я увидела полосу черного неба. В нем висел тонкий месяц — далеко-далеко, даль эта как-то ощущалась. Месяц был непривычно тонкий и, главное — абсолютно необычно для северных широт, — лежал выгнутой спиной вниз, на спинке. Месяц на спинке! Это созвучие вдруг вызвало у меня совершенно другие, остросексуальные ощущения. «Месяц на спинке»! Размечталась. Вдруг месяц подернулся каким-то облачком или тенью. Тень эта вдруг взволновала меня. Она была прозрачной... но это стоял Митя, абсолютно голый, вернее, в одних своих тартуских плавках, которыми он очень гордился, и смотрел на меня.

Что с ним? Я приподнялась. Голова закружилась. Я посидела, опершись на локти, потом, качаясь, встала. Да, кажется, наша ладья медленно поплыла на Берег Мертвых. Я сумела выйти из каюты, как в качку, ударяясь о стены, прошла к Митиной каюте, с размаху ударилась о Митину дверь. К счастью, она оказалась незапертой — видно, Митя уже не мог ее запереть, и я влетела в каюту и споткнулась о Митю, упала и сильно, на некоторое время потеряв сознание, ударилась об угол столика. Но вскоре я открыла глаза и, как ни странно, почувствовала себя бодрее и яснее, чем раньше, видимо, как раз эта встряска мозга как-то помогла. Приподнявшись, нашла взглядом Митю — он лежал возле двери, ногами на койке, головой на полу. Рот его был открыт, на губах появлялись и лопались пузыри. Глаза его были и не открыты, и не закрыты — это самое страшное, что может быть. Между веками не было зрачков. Так. Я уже знала, что надо делать. Я поняла, что нас с Митей крепко траванули. Только нас с ним, интересно, или всех? Таинственный капитан Немо, не появлявшийся за обедом, или кто? Впрочем, для того, чтобы разгадать эту тайну, надо бы для начала элементарно выжить. Я уже представляла, что надо мне сделать, но сделаю ли?

Пятясь, как рак, я переползла через Митю и задом открыла дверь. Потом в той же позиции, не поднимаясь с четверенек, ухватила Митю за волосы и выволокла в коридор. Дальше, по ворсистому скользкому полу, тащить его уже было легче. Правда, продолжалось это довольно долго, временами я отрубалась, и мы лежали с Митей голова к голове, состояние становилось почти блаженным, мы отплывали, но каждый раз диким усилием, приходящим в мою голову словно откуда-то издалека, я открывала глаза, поднималась на четвереньки, запускала свои пальчики с маникюром и неслабыми колечками в Митины кудри и тянула рывками, потому что плавно он с места не сдвигался, только рывком. Или сниму с него скальп, или доволоку до каюты. Наверное, не все я делала правильно — можно, наверное, было закричать, позвать помощь, — но я почему-то решила не тратить времени и сил на вопли, а полностью сосредоточиться на рывках и прерывистом сопении.

Я боднула задом свою дверь — теперь предстояло самое трудное — переволочь абсолютно каменного Митю через высокий камингс (порог). К счастью (или, может, к несчастью), в коридоре было абсолютно пусто. Сосредоточенно сопя, я перебирала в пальцах Митины кудри, стараясь ухватиться покрепче сразу же для жима, толчка и рывка. Тут я услышала оскорбленный девичий голос и возмущенный мужской. Нельзя сосредотачиваться лишь на своих задачах, надо поинтересоваться, как и другие живут.

Неплохо. Апоп, ухватив за короткие волосики Мальвинку, примерно как я Митю, пинками толкал ее перед собой, пытаясь затащить в дальний угол коридора. Голоса их доносились все глуше. Да, неплохо Апоп гуляет: отец поручил ему найти дочурку, а он заволакивает ее в свою каюту! А еще считается, что наша поездка посвящена разрешению острых молодежных проблем! Хорошо же мы их разрешаем! У меня как раз было время для этих размышлений, одновременно я скапливала свои жалкие силы (все вдруг куда-то исчезло) перед решающим рывком через порог. Поймав, наверное, мой взгляд, Апоп в ярости обернулся. Ему, наверное, наоборот, наши позы и наше времяпровождение показались предосудительными, достойными резкого осуждения... мне показалось, во всяком случае, что губы его произнесли нечто неодобрительное. Возмущение, однако, придало ему новые силы — и он доволок Мальвинку в конец коридора за считаные секунды. Надо будет завтра поставить вопрос об этом возмутительном случае на комсомольском собрании. Однако, как тут же выяснилось, я недостаточно хорошо думала о людях. Апоп, вместо того чтобы открыть дверку ключиком, стал грохотать в нее кулаком... Не его каюта? Так и есть! Дверь со скрипом отъехала, и оттуда появились сперва ручищи, потом живот, а потом лысая, но одновременно всклокоченная голова Михалыча. Пробормотав что-то отрывистое, он схватил Мальвинку спереди, за руки, и они вдвоем — Апоп сзади, Михалыч спереди — пытались заволочь Мальвинку в каюту. Юное поколение при этом визжало, кусалось и, как мне даже почудилось, материлось — правда, с использованием английских корней. Наконец эта святая троица ввалилась в каюту, дверь с грохотом закрылась, и в коридоре повеяло покоем и тишиной. Но это в той половине коридора — в этой имелись еще некоторые проблемы. Михалыч, конечно, нас с Митей не увидел: во-первых, он был перевозбужден своими проблемами, а во-вторых, взгляд его в поисках друзей вряд ли мог обратиться столь низко, буквально к полу. Но главное — некоторое время отдыха, а может, и удаль только что происшедшей тут сцены придали мне небывалую силу, и я одним рывком перетащила Митю через порог в каюту. Затем, слегка передохнув, сидя на полу, одним махом выдернула из шкафа пухлую сумку, подволокла к помещенному в углу каюты санузлу и кинула Митю животом на нее. Держится. Вползая затем в ванную, я вытащила из туалетной сумочки небольшую трехведерную клизму — постоянную спутницу моих вояжей. Присев непринужденно на унитаз, наполнила клизму, потом зацепила ее за крючок для полотенец, скинув полотенца на пол. Потом, подползя к Мите, перевешенному через сумку, как похищенный через седло, я резко стянула с него брюки и трусы, затем послюнявила изящный наконечник трубочки и вставила Мите в зад. Полюбовавшись достигнутым, я снова перебралась в ванную и открыла крантик под баллоном. Резиновый баллон стал плавно сжиматься, а Митя, наоборот, на глазах надуваться. Затем я ухватила его за спущенные штаны и загривок и несколько раз тряхнула его, всполаскивая, как кефирную бутылку перед сдачей. Затем, выждав паузу, рассчитанную до секунд, я снова ухватила его за эти же точки и с размаху кинула на унитаз. Эффект не заставил себя ждать и был похож на взрыв огромного помидора изнутри. Митя уже что-то забормотал... Нравится?!

Затем, став уже почти разрядницей-самбисткой, я снова кинула его животом на сумку, наполнила сосуд живительной влагой и перелила его в Митю. И — рывком на унитаз. Эффект на этот раз был, наверное, не таким оглушительным, но тоже весьма значительным. Затем, раздев Митю окончательно, я перевалила его в ванну, заткнула пробку и включила душ. Митя, не открывая глаз, постепенно начал ловить струйки губами.

— Волшебно! — пробормотал он. — А что это было?

Я между тем пока что не разделяла его блаженства.

Пот, покрывший меня всю, от лба до пяток, был какой-то клейкий и необычно соленый и горький, в голове как бы ухал океанский прибой, а во рту становился все ощутимей вкус свинца. Пора заняться собой. Благодаря исключительной своей грации и гибкости, я проделала уже знакомую процедуру с собой — отдача также была интенсивной и освежающей. Я лежала на прекрасном холодном кафеле рядом с ванной, иногда закидывая руки в ванну, ловя ладонью отдельные струи и капли, украдывая их у Мити, с блаженством размазывая их себе по лбу, губам и щекам. Потом я затихла. Двигаться больше не хотелось. Надо слегка успокоиться, подвести итоги. Но, правда, итоги предварительные — кто-то, видимо, крепко взялся за нас и скоро не успокоится. Но пока что с моими остатками сил всю глубину человеческой подлости измерить не удастся, хорошо бы немного передохнуть — и желательно не на кафеле, а в койке.

Я вяло обмыла Митю, перевалила его через борт, потом одним полотенцем вытерла его и себя и, уже на чуть отвердевших его ногах, довела до постели и опустила. Ни разу еще ни одного мужика не доводилось мне укладывать в койку с таким трудом! Портье, видно сморенный трудным днем, за окном не свисал — и напрасно! Упустил лучшие кадры!

Мы лежали головами на одной подушке, отдыхиваясь, приходя в себя. Впрочем, он все еще недостаточно ясно воспринимал происшедшее.

— Что ж это я так напился? — пробормотал он.

Вдруг раздался сдержанный стук в дверь. Видимо, по расписанию на корабле наступило время светских визитов.

— Входите! — как можно более светским тоном произнесла я.

Открылась дверь — и мне стало мучительно стыдно за наше расхристанное пребывание в постели, да еще двумя головами на одной подушке. Фи!

Благоухая французскими духами «Герлен», в освещенном проеме двери появилась Сиротка, юная и свежая, одетая как для премьеры или светского раута: высокая прическа с бриллиантовыми заколками, черное длинное платье с ослепительно белыми воротником и манжетами. Веки блестели изысканным макияжем.

— Ой, вы уже спите? Извините! — фальшивым, как всегда, голосом проговорила она.

— Нет, почему же? Мы бодрствуем! Только прилегли! — жизнерадостно проговорил Митя. — А что?