— И не пущу! Где твоя недостающая часть? Я — рыба лепидот, хочу ее проглотить! Ам!
Потом мы лежали молча. Фонарь на набережной погас, и в каюте стало абсолютно темно.
— Слышишь, — вдруг глухо сказал Митя. — А ведь мы сейчас почти в центре Африки? Веришь — нет?
— Не! — легкомысленно ответила я.
Мы полежали молча, потом все же ощущение необычности нашего местонахождения стало чувствоваться: рядом храм Исиды, где давным-давно люди разрисовали стены историями их жизни, и смерти, и снова жизни. Митя мерно и глухо начал читать:
«Ох, клонила!» — подумала я.
«Это примерно как у нас сейчас», — подумала я.
Мы полежали молча, потом торжественно поцеловались.
Вздохнули.
— А может, зря ты там поругался, в ихнем-то Политбюро? Все-таки связи!
— Мне связей и тут хватает! — плюнул Митя. — Не прими на свой счет.
Мы помолчали.
Митя тронул меня за ногу:
— Слышь, что-то плохо себя чувствую!
Я перелезла к нему, голова к голове.
— Да? А меня?
— Тебя лучше! — Видимо проанализировав состояние организма, а также отдельных частей тела, сообщил он. — Ох, чую — заночую!
— Как скажете, хозяин! — прошептала я. — Если не понравится — вызовем такси!.. Так. Тут, чувствую, порядок! — Я временно отлипла от него. — Ну все! Надо спать! Завтрашний день, я чувствую, будет еще позатейливей, чем сегодняшний. Спать! — Я привстала и, помня о некоторых особенностях здешнего сервиса, опустила жалюзи.
— Правильно! По рюмочке — и спать! — уточнил Митя.
Проснулась я глухой ночью от разговора на палубе. Окно, для прохлады, было приспущено. Вот метеоритом пролетел вниз окурок. Щели в жалюзи вспыхнули розовым. Оба голоса были знакомые, и даже слишком... но — в таком сочетании!.. Это волновало.
Объявился, невидимый едок!
— Что ж ты делаешь, девочка? Мы о чем договаривались с тобой? А вместо этого все в гостях у тебя гуляют?
— Ну, прости! — судя по интонации, хотела нежно прильнуть, но была отвергнута. — Сегодня... день такой... Завтра все сделаю!
— Надо, чтобы он понял, что из-за его упрямства невинные гибнут! И — каждый день! И чтобы он сам в блевотине ползал у моих ног! И сам просил — взять его жизнь! Добровольно! И вместе с Жезлом! А ты что же? Порошку жалеешь?
Снова попытка прижаться — и снова толчок, обиженно-возбужденное дыхание Сиротки.
— Иначе ничего не получишь! — На этой фразе голос стал удаляться.
Тишина... А так она что получит? Ящик давно пустой! Только этот романтик, не знающий жизни, может что-то обещать!
Повздыхав, я уснула.
И было еще одно пробуждение, в глубокой тьме.
Какие-то странные, тягучие звуки летели с небес. Длинные — человеческие ли? — крики, одновременно страстные и равнодушные, монотонные, но переворачивающие душу.