— Это меч, — Сказал Олег, — в руках он у тебя окажется, как только подумаешь о нем. Действует только на Бобрынь. Ты главное не ссы, Руби их нахрен, что есть силы. Других инструкций просто нет. Вот что еще. Летать ты по-прежнему можешь. Летай, где хочешь. Но тебя обязательно будет притягивать в разные места. В какие? Здесь очень личного много. Ну, наверное, к родителям, в общем, ко всем, кого любил. Да на похороны слетать придется.
— На чьи? — это вдруг вырвалось у меня неожиданно. Ощущение было такое, что звуки я издавать начал, и что их могут люди услышать.
— На ленинские, — Вова типа сострил.
— К сожалению, на свои, — ответил Олег.
— Почему к сожалению.
— Потом поймешь, — Олег как-то погрустнел, — потом. Ну, мы, наверное, пойдем. Все мы тебе рассказали…
И исчезли.
Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Все мое новое существо начало вибрировать. Каждый атом этого существа нового вибрировать начал. И чуть на эти самые атомы не распался нахрен. Но что-то меня удержало. И я спокойный уже, через стенку, то есть сквозь стенку и вылетел из комнаты этой странной, и сразу же оказался на пустыре том самом, знакомом мне с детства. И подумал, а посмотрю-ка я, чем мои Сирены Титана занимаются. И только я об этом подумал, как неведомая мне сила закинула меня в квартиру Викину. И то, что я увидел, ну никак меня не порадовало. Девушки проделывали вчетвером, голые, какой-то языческий ритуал. Больше всего меня поразило, что кроме Вики, Кати и Юльки, в комнате присутствовала и моя Танюха. А она-то что здесь делает? А это еще кто? Огромная бабища. Старая. Но, ни капли жира. Тело все такое сбитое. Шварценейгер с вагиной. Вот она — Подруга. Понял я. В это время Катя, Танька и Вика держали крепко животное какое-то, а Юля заканчивала перерезать ему горло. Собака. Понял я. Кровь они налили в сосуд древний. Золотой, по-моему. Как же противно на это смотреть. И передали сосуд этот Подруге. А я ведь всегда в тайне симпатизировал католической церкви, за то, что они тысячи ведьм этих в свое время на кострах живьем сожгли. Тут Подруга на меня уставилась и руку на меня показывает и на каком-то страшном нечеловеческом языке говорить начинает. Сирены с Танюхой тоже меня увидели и быстро ко мне приближаются, поймать хотят. Я крикнул: «Меч!!!» И он тут же у меня в руке появился. Махнул я им два раза. И если бы все было в порядке со Вселенной, то Танюха с Юлей обезглавленные бы уже возле моих ног валялись. Но меч прошел сквозь них как через воздух. Валить надо. Это знание такое без слов сквозь меня пробежало. Я пулей вылетел из окна, продолжая размахивать мечом, и уже улетая, заметил, что две обезглавленные Бобрыни с воем по частям падали вниз.
Ночью я в себя пришел, хотя, что это значит? Просто с того момента как вылетел я из комнаты ведьм моих ненаглядных, я плохо все так помню. Летал, короче, как испорченный истребитель. Все время, пролетая сквозь какие-то твердые предметы. Даже самолет один раз с головы до хвоста проскочил, медленно достаточно. Так что один индус в чалме изумленно проводил меня взглядом, а когда глаза наши встретились, он поспешно отвернулся и начал читать какую-то молитву свою.
Ночью, значит, я оказался в квартире однокомнатной. Видимо притянуло, как Олег меня и предупреждал. Там в квартире простенько все. Мебель советская, мало ее кстати. Шкаф и сервант. В серванте посуда хрустальная. На полу ковер старенький. Двуспальная кровать, накрытая темно-красным покрывалом. Все. На кухне шкафчика два белых, стол деревянный. Раковина чистая. Два стула, газовая плита незагаженная. За столом сидит девушка очень красивая и мальчик лет пяти. Он ему сказку читает, английскую старую, про рыцаря и привидение. Он очень опрятно одет в рубашечку, колготки и шортики. Сандалии лежат на линолиевом полу. Девушка одета в спортивный костюм розовый, в белых носках. Красивая, блондинка, спортивного телосложения. Кто это? Откуда я ее знаю? И пацан этот кто? Вопрос вопросов. Как говаривал мой папа. И тут как молния в мозг, с громом. Ритка. Блин я вообще о ней забыл. Ни разу за пять лет не вспомнил. Пять лет? Да, похоже. С Риткой мы в школе одной учились, она в меня влюблена была, да сколько себя помню. Ходила за мной хвостиком. Я никогда на нее внимания не обращал. Потом она мне в любви объяснилась. Я ржал. Она плакала. Вообще я вел с ней себя по-свински. И вершиной моего свинства была та ночь, когда я пьяный затащил к себе домой Риту и лишил ее девственности. И периодически после этого использовал ее самым наглым образом, когда баб не было. В последнюю нашу встречу. Да это как раз пять лет назад было восьмого марта. Она сказала, что дальше так продолжаться не может, что хотя она меня и любит. Но. Она прекрасно видит, что я ее только использую. Оделась. Сказала: «Прощай». И ушла. С тех пор я ее не видел. Поговаривали, что она переехала в квартиру бабушки своей по отцовской линии, которая накануне умерла. Да. А… «А это твой сын», — сказал голос какой-то внутри меня.
Сын. Сынок. Поверил сразу. Значит не зря жил. Деревьев я в школе немерено посадил. Дачу мы с батей… Хотя какая это дача. Так коробочка из деревяшек. Неумело сбитая. Скорее. Бытовка на картофельном поле. Так как мама наша все шесть соток картофелем засадила. Да… сын. Дай, погляжу на тебя. Глаза мои. Нос мой. Цвет волос мой. Я подлетел поближе. Рассматриваю. Вибрирую. Тут он посмотрел на меня. Не сквозь, а на меня. Потом в глаза. Сказал Рите. «Мам, я вижу их…». «Кого?» — спросила Рита. «Это привидения». «Не болтай, давай спать, а сказку я завтра тебе дочитаю». Рита взяла Петю за руку и отвела в ванну. Петя, откуда я узнал, что так его зовут? Хотелось плакать, но было нечем. Я испытывал страх, от неизвестности, бессмысленности жизни. От осознания, что я вроде умер, но вынужден болтаться здесь еще как минимум сорок дней, как собственно и обещала мне православная церковь. Рита зашла на кухню с бутылочкой налила на руку, побрызгала на меня и молитву какую-то начала читать. Меня, как ветром сдуло.
Два дня я занимался исследованием потусторонним Москвы. Смотрел на людей, как они живут, бухают, сексом занимаются. Ощущения грустные. Постоянно таких же, как и я покойничков видел. Один раз увидел бабку, полетел к ней, пообщаться, поболтать решил. Но тут на нее какой-то черный вихрь налетел… И все, исчезла бабка. Потом мальца какого-то резвящегося увидел. Его бабы эти, Бобрыни, на части разорвали и сожрали. А он уж так орал, так орал. Понял я. За нами мертвецами охота идет нешуточная. И что, например, с той бабкой и мальцом стало, я не знаю. И что происходит после второй смерти после первой смерти, я понятия не имел. И решил не рисковать. Забился в подвал дома одного, но быстро оттуда слинял, потому как темно было. И все время мне казалось, что кто-то на меня из темноты выскочит и конец мне. Пришла шальная мысль в церкви спрятаться, но я, как только к первой церкви подлетать начал, свалил оттуда на сверхзвуковых скоростях. Там, около церкви, не скрываясь, такие чудовища сидели, жуть. Поэтому я подумал о Вовке и сразу у него в квартире и оказался. И сразу воспоминания нахлынули. Пьянки наши студенческие до усрачки. Коллективные прослушивания Iron Maiden, Metallica, Ozzy. Но, в данный момент у Вовы играл на катушечном магнитофоне песня Donna Summer «I feel love». Да. С годами вкусы музыкальные меняются. Вова пил в одиночестве водку.
— Приперся, — спросил Вова, закусив колбасой водку, — страшно стало?
— Да, — ответил я, — можно у тебя немного перекантуюсь.
— Можно, только вали в шкаф, затихарись там. И со мной не смей разговаривать. Достали. Житья от вас нет. Брысь, — Вова быстро запил водку пивом «Карлсберг».
Я метнулся в шкаф и замер. И остался наедине со своими мыслями. Ибо мертвецы не спят и снов не видят. Понял я это уже. И начал осматривать шкаф. А он пустой был. Не было в шкафу никаких вещей. И вообще Вова вел спартанский образ жизни, и вещей у него вообще не было. Конспиративная какая-то квартира. Кроме шкафа, стола… В ней вообще ничего не было. Даже холодильника. Вова разложил выпивку и закуску на столе и бухал.
— Вов, Вова, а ты на чем спишь? — я подумал.
— На полу, в одежде, но если ты, хоть одну мысль еще издашь, я тебя к церкви отволоку и отдам на съедение всей той нечисти. Понял?
Я быстро присел в шкафу и старался не думать. И решил попробовать мысленные путешествия. Очень долго не получалось. Но все-таки опыт внетелесных путешествий у меня из прошлой жизни имеется. Я лет в двадцать пять курил с одним дядькой… В общем, не марихуану, нет, а какую-то смесь курительную. Дядька сам афганец, майор. Выполнял интернациональный долг. И кто-то ему эту курительную смесь мешками откуда-то возил. Но дядька этот не продавал ее, а исступленно курил, пропагандируя при этом случайным и неслучайным собутыльникам (дядя еще и бухал не по-детски) какую-то страшную смесь из христианства, буддизма и приплетал еще этого, как его Ко… Ка… Кастанеду. Он называл меня «юный друг». И года два назад, как раз в самый разгар развала страны. Я у него проходил «курс молодого воина». Он сам это так называл. Учение его я до конца не понял. Потому что, выпив водки и покурив основательно, дядька (он, правда, велел всегда называть его учителем) начинал рычать, сопеть и выговаривать совершенно непонятные слова. Да, язык у него заплетался здорово. Из всего это бреда, я все-таки уяснил кое-что. Типа, на самом деле вообще ничего нет. Совсем ничего. Только пустота. А нам все это сниться. И мы тоже пустота. «Мы — сны вакуума, мой юный друг». За все время, что я с ним общался, это единственная фраза, которую я запомнил. Так вот, в определенное им время, он решил, что «пришло время инициализации тэто ву ва, на короче» и дал папиросу, плотно набитую этой смесью. Он повторил три раза фразу «Это — суть учения». Поджег от зажигалки щепку, поднес к моей папиросе. Я затянулся. Сладковатый вкус, потом у меня язык отнялся. Потом я лег. Потом все тело у меня сверху вниз отнялось. Перестал я тело свое чувствовать. Закрыл глаза. А когда открыл, то понял, что лечу довольно быстро над огромной и неторопливой рекой. Лечу и смотрю на воду. По сторонам смотреть не получается. И глаза, как прямо и сейчас, закрыть не могу. Так и летал, и смотрел на воду, пока меня не отпустило. Встал, осмотрел комнату, увидел дядю, лежащего в отрубе на полу. Оделся и вышел из его квартиры. Больше я его не видел, не встречался с ним ни разу. Не помню почему, наверное, с девкой какой-нибудь замутил.
Чего-то не получается у меня внетелесных путешествий, видимо для этого нужно какое-никакое тело иметь. А у меня так непонятно что, временная невидимая фигня с возможностью мечом махать. Да, а чего это я боюсь так на улицу вылетать? Меч есть. Прорвемся. Двум смертям, как говорится…
Вылетел я на улицу и увидел. Как солнце быстро-быстро по небосводу пошло. Как в фильмах, снятых на ускоренную камеру. И типа сутки за несколько минут прошли. И солнце опять взошло. Потянуло меня силой неведомой. Через дома, через людей, через деревья. И вот вижу я несколько зданий больших белых, огороженных бетонным забором. Ворота. Через ворота эти заезжают-выезжают машины скорой помощи. А я лечу, ускоряюсь. И вот на отшибе стоит одноэтажное здание. Около него люди кучкуются. Морг. Понял я безошибочно. По флюидам печали, которые струились отовсюду. И даже видел я эти флюиды, как клубочки редкие черного дыма, очень быстро растворяющиеся в воздухе, и делающие пространство вокруг тяжелым и умиротворенным. Затянуло меня в комнату. Она холодной мне показалась. Хотя до этого холода я вообще не чувствовал. И тут я увидел. Себя. Ох, как муторно стало. Как горько. Ай. Как жалко себя. Я стал сгустком эмоций. Страх, печаль, горечь, обида. «А мне ведь еще жить бы и жить». Любить. Детей рожать. Найти себя. Свое предназначение. Замазали мне лицо гримом. Дырку в голове волосами прикрыли. Давно я чего-то в парикмахерскую не ходил. Костюм новый надели. Ботинки новые. Гроб, правда, недорогой. Венки. От коллег, от отца с матерью, от друзей. Так, зашли мужики какие-то. Вышли. Всех просят зайти. Ой. Полетел я отсюда. Не могу. Что-то не пускает. Так. Мать заходит. В черном платке. Плачет. Батя ее за руку держит. Батя держится молодцом. Подбадривает мать. Я не слышу, что он ей говорит. Костюм черный. Галстук. Дальше, брат двоюродный с дядькой прилетел. Так. Из одноклассников только «Амбал». Ритка тоже, смотрю, заходит. Плачет. Искренне. Мать обняла. Так ну все. Зашлись. Рыдают. Да я не… Да вот я… Да после смерти не все так… Почему свалить то не получается. Фига себе… Шеф мой пришел. Он-то чего здесь делает? Глаза на мокром месте… Трясет с бодуна так, что мама родная. Начальник охраны его, Сашка. Мы в принципе с ним ладили, но не так чтоб. Хотя, я, наверное, на его похороны тоже пришел бы. Напарник мой, Димка пришел. О! Олег с Вовкой пришли, смотрят на меня. Незаметно от других подмигивают мне. Рожи корчат. Поддерживают. Материны подруги какие-то. И старухи какие-то. Которых, я никогда в своей жизни не видел. Эти откуда взялись? И что на моих похоронах делают? Почему всегда на всех похоронах присутствуют эти старухи? Разошлись по помещению. Поп вышел с кадилом. С рожей разбойничьей. Меня опять как ветром сдуло. Парю, значит, над крышей морга, но отлететь дальше не удается. Смотрю, что дальше будет. Интересно, все же, не каждый день с тобой твои же собственные похороны случаются. Автобус, гляжу, появляется. Дверь открылась. Каталку с гробом поближе к автобусу подкатили. Батя денег мужикам, которые гроб выкатили, дал. Гроб стали в автобус помещать. Олег вышел, глазами меня нашел, неодобрительно головой покачал и жестом приглашает поближе подлететь. Я подлетел. И тут меня чего-то черт дернул. В гроб я залетел и слился со своим телом мертвым.
Холод пронизывающий я ощутил, неподвижность. Запах тлена, гниения. Во рту вкус формалина. Чернота и звуки приглушенные. И жуть смерти. Небытия. Вот. Страх безграничный. Ужас. Вылететь бы мне из тела. А не могу. Крикнуть. Не получается. Автобус поехал. Все в автобусе воют. Или плачут. Женщины. Мать чего-то причитает. До меня теперь-то дошло, что я помер по-настоящему. И закопают. И я ничего уже сделать не смогу. Начал Богу молиться. «Боже, не дай умереть, вот так, не хочу, чтоб меня закопали…» И так далее и все в том же роде. Не слышит Бог мои молитвы. Не отвечает. Вова с Олегом, чего молчали, суки, предупредить не могли, что ли? Твари все. Убили ни за что, ни про что парня молодого. А я не успел ничего сделать. Слезы ярости в таких случаях должны обычно выступать из глаз. Но нечему выступать, тело в холодильнике лежало несколько часов. Приехали. На кладбище. Могила должно быть давно уже вырыта. Меня ждут. А я не умер. Вы меня живым сейчас закопаете! Черти!
Чувствую. Гроб выносят из автобуса. И несут куда-то. Справа плохо гроб держат, он все время на правую сторону заваливается. Ощущение такое, что гроб сейчас вырвется у них из рук и упадет на землю. Конфуз какой. Но нет, выровнялись. Вроде донесли. Кое-как поставили на какую-то поверхность ровную. Крышку гроба открыли, вроде свет начал на меня падать. Плач усилился. Мать заголосила.
— Сашунчик. На кого ж ты меня покинул? Ушел в ты в путешествие вечное-бесконечное. Оставил меня одну. Не увижу я больше тебя, мой родной. Не услышу голоса твоего. Дитятко мое ненаглядное. Ребеночек мой единственный. Зачем мне жить, Господи? Зачем мне жить без тебя? Как же это случилось? Жить бы тебе и жить. Внуков не понянчила. Если бы внуки бы были… (Рыдает, давится рыданиями).
«Есть внук, только бы Ритка сказала. Есть внук, мать. Только бы Ритка…». Вроде кто-то обнял меня, начал целовать. Мать. Долго обнимает, прижимается. Уходить не хочет. «Валентина… как… то… ты бы уж… не надо… не надо…». Это батин голос. Мать отошла. Вроде успокоилась. Жалко мне ее. Подходят. Кто в лоб целует. Кто обнимает. Кто молча проходит. Тут голос над ухом Олега. «Не ссы Сашок, все будет путем». Следом Вовин шепоток. «Гнить не долго будешь. Растворишься в земле быстро-быстро. Глазом не успеешь моргнуть». Мрази. И чего это я им поверил сразу. Это они мне ловушку подстроили. Сейчас, если бы не их временное тело, летел бы уже в рай, к ангелам, к Богу. А сейчас, похоже, в ад кромешный попаду. Крышку гроба заколачивать начали. Какое же неприятное чувство, как будто каждый гвоздь в тело мое вколачивают. И мысли такие: «Что же со мной произойдет дальше?» А дальше гроб в могилу опускают. Забрасывают землей. Делают аккуратный холмик. И тишина.
Гробовая. Я ощутил на себе, что значит это слово. Вырваться отсюда надо. Ну не может же моя душа, если это душа конечно. Лежать в мертвом теле. Оно же, тело, не дышит. Сердце не бьется. Мозг не работает. У меня же вроде меч есть. Так. Меч. Меч. Меч. Думаю о нем. Думаю о тебе. Меч. Нет, не появляется он в руке. Да и как бы я этим мечом, крышку гроба открыл и прорыл бы лаз в могиле? Никак. Что делать? Что же делать? Почему после смерти вот такие муки испытывать надо. И вообще, что дальше? Что дальше? Дайте подсказку! Дайте подсказку! Думай, думай. У меня же ни глаз, ни ушей, ни тела. Но кто-то же эти мысли думает. Ощущения ощущает. А что это за ощущения? Похожи ли они на те, что были в моей жизни там наверху. Нет, не похожи. Не дышу, не вижу. Хотя вижу. Вижу свечение слабое. Начинаю искать источник света этого. И нахожу его внутри себя. Прямо как майор-афганец меня учил. «Свет — внутри тебя», — часто говаривал он. Свет этот начинает, как бы поточнее выразиться, силу набирать. Заполняет пространство в гробу. Выходит, за пределы гроба и по капиллярам в земле просачивается наружу и начинает свое путешествие к Единому Источнику Света. И везде на всех кладбищах мира. Во всех больницах, школах, мечетях да вообще везде. Везде что? А вот что. Все мы связаны незримыми нитями с этим источником. И все мы едины. И никогда не разделялись. Вот оно счастье, радость, любовь. Космос, Вселенная, Мир. И я растворяюсь в этом океане света. И становлюсь Всем.
Да. Так вот. Всего этого на самом деле не было. Чего всего этого, спросите вы. А того, что я вам только что рассказал. И всего, что было до того, как я начал свой рассказ. И всего, что будет потом. Так ты обычный балабол, скажете вы. Нет. Я присмотрелся просто повнимательнее к реальности. Я очень внимательно присмотрелся. Внимательнее, чем вы можете себе представить в самых осознанных сновидениях. И что я увидел, спросите вы. Хороший вопрос, отвечу вам я. А увидел я вот что. Стою я на горе. На высокой-высокой горе. Она вся покрыта снегом. Ночь. Снег идет. Я достаточно комфортно себя ощущаю. Мне тепло. Даже жарко. Чуть-чуть жарче, чем абсолютно комфортно. Я понятен? Одет я в очень хороший горнолыжный костюм. У меня теплые ботинки. Шапка теплая вязаная. На поясе висит плеер. В ушах наушники. Музыка играет. Pink Floyd «Shine on your crazy diamond». Всё.
Что всё, спросите вы. Ты же ничерта не объяснил. А всё, и точка. Всё, что я тут вам рассказываю — это мой сон. Вечный сон. Вся эта так называемая реальность — это мой сон. Что непонятного? А Pink Floyd тут причём, спросите опять вы. Да не причём. Мне так просто приятней на горе стоять, когда музыка в наушниках играет, а эта песня Флоидов просто моя самая любимая. А тебя кто тогда во сне видит, демиург, понимаешь, ты наш доморощенный. А меня никто не видит во сне. Это я, понимаешь, всех вас вижу во сне, и именно поэтому вы все существуете.
Тут вы начинаете нервничать и на повышенных тонах со мной разговаривать. Что, мол, по-вашему, я, скорее всего, не на горе там стою. А в смирительной рубашке лежу, в Кащенко, привязанный к кровати крепко-крепко. Что ж так считать — ваше право. Но всё же, я настаиваю на своей версии реальности, потому что, отмечу это особо, я внимательно, внимательно, внимательно присмотрелся к ней, к этой реальности. Ну ладно, скажете вы, ответь нам тогда на последний вопрос. Кто тебе запись группы Pink Floyd дал, если они в твоем сне фактически и живут и музыку сочиняют и диски с их музыкой, можно достать только в твоем сне. Как ты диск то с этой божественной музыкой и своего же сна в свою же реальность перетащил?
Видите ли. Как бы вам это объяснить?