МУЖЧИНА. Так это выигрывающие футболисты так делают, чтоб им в последние минуты гол не забили. А тут…
ЖЕНЩИНА. Тут понятно без слов даже. Он по любому выигрывает. А вы, мой дорогой, по любому проиграете. Так, где канистра? Девочки, работаем! Очнитесь ото сна! Давайте сыграем финальную часть с душой, с чувством с толком. Дайте музыку. Маэстро! Что у нас там по плану? Что-то тревожное, по-моему. Уважаемый! Вы только ради бога. Не сопротивляетесь. Бесполезно это. У вас нет свободы выбора. Нет. И точка. Что написано, то и будет. Знаете, мне один умный человек, сказал как-то. Там, где ты считаешь, что у тебя есть выбор — его на самом деле нет. И наоборот. Там, где ты считаешь, что выбора нет — он есть. Диалектика. Вы сами к кресту подойдете или насилие применять?
МУЖЧИНА. А скажите, вот этот текст он сейчас прямо пишет или уже написал? Вы как думаете?
ЖЕНЩИНА. А какая разница?
МУЖЧИНА. Огромная. Если он сейчас пишет, то я пошел. Мне надо всю эту историю одному молодому человеку в парке рассказать. Понимаете? Без этого рассказа Вселенная рухнет. Гравитационный коллапс. Конец света.
ЖЕНЩИНА. А если уже написал?
МУЖЧИНА. Я пойду, а вы подумайте на досуге… Хорошо?
9 мая 1992 года
Последнее время мне все снится и снится странный сон. И он вовсе не про войну. Сижу я в милицейской машине, в наручниках. Дверь открывается и незнакомый мне милиционер достает из кобуры пистолет и стреляет мне в голову. Все. Я просыпаюсь. А про войну мне сны вообще никогда не снились. Видимо отвоевался, тогда еще, в сорок пятом. И все забыл. Так может это и к лучшему. Забыл, как отрезал. Да и к чему эти воспоминания? В восемьдесят втором обо мне вспомнили. Бабка моя мне говорит, иди, мол, в военкомат, а то военком звонил, дескать, какая-то награда тебя нашла. Бабка тогда еще жива была. Не умерла еще, стало быть, от рака смертельного. О-хо-хо. Я тогда одел свой единственный костюм и пошел в военкомат. Около военкомата какие-то волосатики толпились. В руках у одного был магнитофон и оттуда орала западная музыка. Дебилы. За что я воевал? Чтоб такие вот нашу Родину заселили. Рыхлые, жирные, с откормленными харями. Матерящиеся и пьющие пиво прямо у военкомата. Я не знал тогда, что это только начало развала. Цветочки. Ягодки только сейчас пошли. Военком встретил меня очень доброжелательно. Рассказал как-то путано, что медаль, наконец, нашла своего героя. Только почему медаль, странно. Ибо на поверку это оказался орден «Отечественной войны 3 степени». Вот. Военком открыл окно. Выглянул. Шикнул матерно на молодежь под окном. Закрыл окно. Не хочу сейчас об этом вспоминать. Вот помру. Орден этот внук снесет в ломбард. И квартиру продаст. Один у меня внук остался. Должен был радовать старика, ан нет. Вовсе не радует. Пьет водку. Торгует где-то здесь, в Пушкино, рядом на рынке. Иногда зайдет, принесет продуктов. А иногда придет пьяный, да и спать на полу завалится. Пользуется тем, что инвалид с палочкой, который еле ходит и не может ему, пьяной скотине, отпор достойный дать. Что за жизнь? Сын единственный с женой своей Верой и еще одним внуком в семьдесят восьмом в автомобильной катастрофе погибли. Да, сейчас никого личным горем не удивишь. Ибо горе у нас сейчас на всех общее — страна гибнет. Ельцин, собака, со своими еврейскими дружками губит святую Русь. Рвет ее на части. Ох, и тяжело мне. Я ведь с оружием в руках спас ее от красно-коричневой чумы тогда… В те годы… А сейчас… Пенсию не платят почти. Копейки…. Ем хлеб с водой. Это я-то! Ветеран войны! Орденоносец! Герой труда, можно сказать. Если бы не внук. Хотя он подлец еще тот. Помер бы. Как есть помер. И нашли бы меня по запаху не очень скоро. Ибо запах у нас в подъезде еще тот. Как будто стая крыс сдохла, подавившись тушей слона, которую они жрали вместе с соседями в их квартире. Какая же невыносимая вонь. И этот трупный запах из подъезда, с улицы. Из телевизора. Смрад и разложение. Вроде, помирай дед. Не задерживай, так сказать. Не занимай площадь. Не отравляй воздух… Я уж и приготовился, если честно… Думал, что вот-вот. Но, внезапно, происходящие вокруг события, заинтересовали меня. Заинтересовали, еще слабо сказано. Я прям спать перестал. Даже пару раз пробежал без палочки. Но давайте все по порядку. Выхожу, значит, я как-то мусор вынести. А у нас пятиэтажка, хрущевка. Мусоропровода нет. Приходится все свои отходы на улицу в контейнер выносить. И в жару, и в холод. Да, и в зной, и в дождь, и в снег. Выхожу из квартиры, смотрю, стоят двое. Я сначала подумал, бандиты. Поджидают кого. Испугался сначала. А потом подумал, ну чего с меня возьмешь? Кроме жизни моей у меня взять нечего. Да еще жилплощадь. Пошел мимо них. А они смотрят на меня так заговорчески. Не по-доброму смотрят. А один другому еще шепотом, когда я начал по лестнице вниз спускаться. Смотри, смотри — это тот самый, которого мы… Я не расслышал, потому что страшно стало. Я сгорбился и пошел вниз. А у самого сердце стало в два раза быстрей стучать. И давление поднялось. Мушки в глазах. Иду на вялых ногах, а сам думаю. Откуда меня эти двое знают? Я ведь их не знаю. Страшно. Не помню. А надо сказать, что могло такое быть, что я их видел, но не помню. Грешок за мной один есть. Я выпиваю. К стакану, проще говоря, достаточно часто прикладываюсь. Из-за безденежья я употребляю, конечно, самое низкокачественное дерьмо. Которое продается в нашем городе. Спирт. Типа «Рояль», но с запахом керосина. И разбавляю его водой из-под крана. Иногда пиво покупаю в ларьке около дома. Внук даже перестал ходить из-за этого. Буяню я. Кричу, ругаюсь. На улице несколько раз просыпался. В луже. Иногда и на земле сухой, но брюки мокрые. И вот. Так я мог с этими бугаями и встретиться. Мог чего-то учудить. А сам не помню. Истерическое алкогольное беспамятство. Не истерическое, а идиотическое или склеротическое. Вышел, выбросил мусор. Стою, папиросину смолю. Зайти в подъезд стыдно. Вдруг я чего учудил такое, о чем не то что вслух сказать, но и подумать даже страшно. Стою, трясет меня и еще от того, что с похмелья. Мимо сосед идет. И по счастливой случайности с двумя бутылками пива. Я его остановил и заставил поделиться пивом. Ничего, свои люди, сочтемся. Волна пошла. По телу, по мыслям. Папироса вторая уже легче курится. А то сначала курил, как гвозди глотал. А сейчас легче и отхаркивается. Ноги ватные. И напряжение, которое аж скручивало меня, отпускать начало. Заулыбался беззубым ртом. И запах исходивший от меня. Кислый, противный, вроде не так мучить меня стал. Допил бутылку. Пригласил соседа зайти, ведь вдвоем в подъезд не так страшно зайти, но он отказался. Сказал, жена обедать ждет, но обещал как-нибудь заглянуть. Загляни. Давай. Заходи. Открыл дверь. Воротник поднял. Кепку нахлобучил. Думал, может они меня не опознают так? Но на этаже их уже не было. Куда это они подевались? Я точно могу сказать, что из подъезда они не выходили. Черт подери. Зародинузасталина мать… Наверх что ль пошли? Посмотри осторожно. Наверх схожу. Нет никого. Как сквозь землю провалились. Ладно. Встану около двери, буду слушать. У нас здесь звукоизоляция такая, считай, что нет ее и вовсе. Мышь пробежит, хвостиком махнет, я услышу. Не то, что два здоровенных и шумных мужика. Быстро юркнул в квартиру. Стою. Прислушиваюсь. Тишина. Как перед боем. Напряжение растет. У меня рука от нервов затряслась. Забежать на кухню, водки выпить? Нет, пропущу. Страшно. Боюсь, что за дверью кто-то стоит. В глазок смотрю — нет никого. Но ощущение не покидает, что будто чуть правее этого искривления, этого телескопа, который дверным глазком называется, что-то шевелится. Я уж и так, и эдак. Глаз чуть в этот глазок не засунул. А все тишина. Сейчас открою дверь. Аж трясусь от страха, а все равно открою. Но тут сердце мое, чуть не остановилось. Потому что боковым зрением вижу, кто-то в моей квартире шевелится. Нельзя подавать виду, что понял. Я могу бутылкой их. Об голову разобью. И одному, как минимум, лицо изувечу. Я не забыл того еще, как это убивать. Не забыл, а зуб на зуб не попадает. Не забыл, а колени трясутся. И внутри все оборвалось. Я очень медленно. Медленно поворачиваюсь. При этом бутылку пива беру удобнее, чтобы с размаху об вражью голову разбить. Они там в боковом моем зрении тоже очень медленно, медленно начали двигаться. Заметили. Ну что же вы медлите! Почему сразу не убили? Когда я спиной к вам стоял. Поговорить хотите? А не будет у нас разговоров. Повернулся резко и бутылкой махнул. Зеркало! Зеркало… Надо же. Нервы не к черту. Своего отражения боюсь. А как тут не боятся? Если по телевизору такое… Как сводка с поля боя. С полей сражений. Что ни день — гора трупов. Стрелки — перестрелки. Я ж старый уже. Мне удара несильного хватит, чтобы меня на тот свет отправить. А я и подготовился, если чего. У меня давно и одежда, в какой меня хоронить надо. И белье, и костюм, и ботинки. И гроб стоит за шкафом. Место на кладбище оформлено. Да хоронить видимо некому будет. Внук мне часто говорил такое. Что была бы его воля, взял бы он меня за ноги и головой об березу, чтоб мозги вылетели. Квартира им моя всем поперек горла. Все на квартиру зарятся. Все родственники. Братья. Инвалиды сумасшедшие. Их жены. Племянники. Шурины-девери. Отвлекся я что-то. Надо к двери подойти, послушать. Где эти двое. Есть у меня мысль, все же, что они по мою душу приходили. Что за чертовщина? Дверь открыта. Господи. Что же это творится? Я ведь дверь закрывал. Точно. Перед тем, как с зеркалом воевать начал. Я открыть дверь и посмотреть, что там на лестничной клетке творится хотел, не спорю, но дверь не открывал. Теперь же она открыта. Настежь. За ней никого нет. Но кто-то мог войти. Пошел на кухню. Взял нож. И с ножом в руке из кухни захожу сначала в комнату. Никого. Потом в коридор. Что ты будешь делать. Дверь прикрыта. Не закрыта, а прикрыта. На замок не закрыта. Я замок закрыл. В глазок посмотрел. Мурашки по коже. Кто-то стоит. А кто не, разберу. Говорит что-то. Кому-то. В ванной шевеление. Как будто унитаз кто-то спускает. И свет в туалете зажжен. Я не зажигал. Ну, все. Врываюсь в мой совмещенный санузел. Никого. В глазок смотрю. Никого. И тишина в подъезде мертвая. Поем пойду. Я борщ себе сам сварил. Правда без мяса. Но если его со сметанкой. Да белого хлебца отрезать, то вполне сыт будешь. У меня борщ отменный получается. Густой, хоть и без мяса. Я его на завтрак, обед и ужин ем. Водочка в морозилке имеется. Я ее вынул. Рюмочку налил. Но пить пока не стал. Разогрел борщ. Пока он грелся, сервировал стол. Хлеб порезал. Сметанку вытащил из холодильника. Зелень в тарелку нарезал. А сальцо еще в морозилке. Отрезал тоненький прозрачный кусочек. Борщ закипел. Я его половником в тарелку налил. Сел. Стопочку махнул. Хорошо. Борща поел. Сальцом закусил. Еще две стопочки. Сердце заколотилось, но приятно. Страх прошел, хотя и не до конца. Выглянул в окно. Подошел к холодильнику. Взял банку трехлитровую пива, налил в стакан. Стакан, конечно помыть бы не мешало, всякая дрянь в нем плавает. Потом. Пива выпил и совсем хорошо. Всех лет этих, как не бывало. Молодой молодец перед вами стоит. Выйду на балкон, выкурю папироску. Вышел, дунул в папиросу, да так что весь табак вылетел. Аккуратней надо. Вторую папиросу немного помял в руках, продувать не стал. Закурил. Хорошо как. Ляпота, так, по-моему, в фильме одном это состояние называлось. Да, березки шумят. Листочки еще маленькие. Все — приятно. Даже на дома напротив смотреть. Облупленные какие-то. Грязные. Жуткий запах из квартир выходит. Солнце майское зловещее. Почему зловещее? Папирос еще полная пачка. Докурил. Вышел с балкона, пошатываясь. Послушаю пластинки. Я недавно на помойке интересные пластинки нашел. Штук двадцать. Чем интересные? А вот чем. Все обложки были ручкой шариковой изрисованы. Картинки на обложках тоже замазаны. Весь текст тоже аккуратно заштрихован. Названия песен тоже все зачеркнуты, не прочитать. Принес я их домой. Вынул из конвертов. А на наклейках тоже все названия, исполнители, все зачеркнуто. Видно только название фирмы грамзаписи — «Мелодия». И если конверты все грязные, заляпанные порванные. То пластинки — в идеальном состоянии. Ни царапины. За что ж их на помойку то? Да ладно. Я сейчас все исправлю. У меня проигрыватель старый, кондовый. Иголки железные. Я быстро их запилил. Портвейном залил. Руками засалил. Пеплом обсыпал. И когда ставишь их сейчас, они, подчас, так шипеть начинают, что музыку иногда не слышно. Но я слышу. Никогда такой дивной музыки не слышал. Скрипочки, гитарки, бубны. Бабы высокими голосами поют. Классика, скажете вы. Не знаю. Я тоже, хоть и консерваториев не кончал, послушал всякого. И Баха, и Бетховена. Будьте любезны. Классика то классика, но не такая, особенная. Внуку давал послушать. Он уснул. А не у кого мне больше спросить. Вот классика особенная. За душу что ли больше берет. Душу выворачивает. Посерьезнее, чем лунная соната. Вот так. Хотя Ленин ее очень любил. А я вот выпью. И на полную громкость на радость соседей. Они стучат по батареям. Что, суки, классическая музыка не нравится? А я сижу и смеюсь. А они меня грозятся в психбольницу сдать. Сдавайте, сдавайте. Я на учете состою. Не так-то вам просто будет кавалера ордена «Отечественной войны» в психушку сдать. Звонок в дверь. Поскандалить пришли. Поскандалить я люблю. Драться если будут. Я знаю, чего делать. Земля круглая. Я им однажды такое сделаю. Ну дружок, вот дверь открываю. Развлечемся. Кто это? Крепкий такой. Коротко стриженый. Глаза колючие. Не бухарик. Не пьяный. Чего выискиваешь? И откуда я тебя знаю? Алексей не здесь живет? Нет, говорю, и захлопываю дверь, что есть силы. Замок один и второй закрыл. Дверь у меня железная, как у всех. Прислушиваюсь, но не слышу ничего. Музыка орет. Пойду, сделаю потише. Подошел к глазку смотрю, вроде нет никого. Ушел. А зачем приходил? И откуда я его помню? Вчера около магазина, я с какими-то выпивал. Вроде ругались. А что я вчера мог сделать? Пипиську показать. Максимум. Вот откуда по пьяни привычка эта пошла? Старый ведь уже. Лет сколько. Яйца седые. Фронтовик. Но вот поди ж ты. Мне сосед рассказал. Поймал меня у подъезда, смеется. Пиписечником обзывает. Я плачу с похмелья, говорю, что ж ты сосед, меня фронтовика седого, заслуженного героя, который лично, вот этими руками несколько танков подбил… Ан, сука, ржет, говорит, что я вчера шлангом своим, вынутым из штанов, бабок гонял. Пьяный. Ты уж, говорит он мне, того, тут дети иногда гуляют. А сам смотрит, ржет, сдержаться не может. И весело ему и противно со мной разговаривать, смотрю я. Ах ты невидаль, чтоб мне пусто было, срам какой на весь двор. Как же я теперь соседкам в глаза смотреть буду. Это ж… первое время хотелось руки на себя наложить. Из дома выходил только или рано, пока солнце не встало. Или поздно, когда во дворе уже никого не было. Но вечно же так продолжатся не могло. Я и в темных очках из дома выходил. И без очков. И пьяный и трезвый, небритый и аккуратный. А один раз иду, сидят на лавочке два мальчика, мальчонки, можно сказать, велосипеды еще рядом с ними валяются. Один другому и говорит, смотри, смотри, это и есть тот самый дед. Я обернулся, а они мне в глаза смотрят бесстрашно, своих глаз бесстыжих не отворачивают, и смеются так заразительно, Поплыло все перед глазами, еле до квартиры дошел, сердце так прихватило. И что мне теперь делать? Жизнь вне квартиры превратилась в мучение адское, подготовка к выходу из дома занимала теперь не менее часа. Высматривал, нет ли кого на улице, никого ли нет на горизонте. Знал графики входа-выхода всех соседей. И когда все складывалось. Пулей выбегал из квартиры, из подъезда. В магазин. Выпивал прямо у гаражей, а там уж хоть трава не расти. Один раз проходил такой писатель, автор романов очкастый и подумал. Алкаш, как земля таких носит? Вот я в старости буду такой же. Он-то подумал. А я подумал. Как же это я мысли чужие читаю? Сбегал еще за одной. Внук тут пришел ко мне. Я кстати сейчас подумал, что он вроде умер тоже. Как и дочь моя Вера с ее мужем. Но вспомнить точно не могу. Я вроде и на похоронах его был. И на поминках. Но достоверно поклясться, что так именно все это и было, не могу. А я позвоню ему сейчас. Телефон-то есть. Набираю трясущимися руками, и смотрю слезящимися, невидящими глазами. Один. Два. Ха. Там. Тадам. Три. Ноль. Гудки. Голос старика. Ивана, говорю, позовите. Иваном, вроде, внука моего звали. А он мне. Я тебе покажу, Ивана. Я в милицию позвоню, будешь знать. Причем здесь милиция? Умер, наверное. Я просто помню картину такую: он в гробу. На лбу венчик. Я поцеловал его в лоб. Так на чем я остановился? Да, пришел он тогда еще живой. Вроде. Выпили с ним. И я ему историю эту рассказываю, как я наперевес… Он смеялся долго. И рассказал мне еще одну историю про меня на ушко. Да такую, что повторять ее я и перед Господом богом не решусь. Свят. Свят. А если это правда, тот самый парень, который последний звонил, и я открыл дверь. Если он по этой самой теме? Накаркал. Кто-то звонит в дверь. Я музыку полностью выключил. Пластинка шуршит, конечно. А громкость на ноль. На нолик. Еле слышно, не шурша и не шаркая носками. Тапочки снял. Подплываю к двери. Свет в коридоре выключен. Смотрю в глазок. Там тот, кто звонил надысь. Начал ногой в дверь дубасить. И орать так громко. Открывай. Открывай падла, все равно найду. Ага, жди. Дверь железную пока автогеном вырезать будешь, я и в милицию позвонить успею. И даже на помощь с балкона позвать. Кричи, стучи. Я стою не дышу. Сказывается воинская выучка советской школы. Он стукнул еще раз по двери. Вроде ушел. Смотрю в глазок. Нет, не ушел. И действительно стоит тот парень, которому я несколько минут назад открыл. Стоит и смотрит мне прямо в глаза, как оживший сотрудник НКВД из тридцать седьмого. Изыди Сатана. Я не виноват, что у меня психические приступы. Понял? Я знаешь, чего видел? Ого-го. Я воевал. Знаешь как? Вот ты знаешь, как это, когда на тебя прямо летит бомбардировщик и бомбы так кучно ложатся. И ты мысленно так рисуешь линию, прогнозируешь вроде, что следующая бомба прямо на тебя упадет. Не рядом, не через десять метров, а прямо в тебя. Не знаешь? Вот и я не знаю. Я партизаном был. У нас жизнь простая была. У меня, по крайней мере. Выйдешь на опушку леса. Пальнешь по фашистам, и в лес. Это у нас называлось — понизить морально-боевой дух противника. У меня так называлось. А поезда ты под откос пускал, дебил плоскоголовый? А я пускал. Как? Не могу выдавать военную тайну. Срок давности не прошел. Я и в плену был если что, но не долго. Да по моим историям писатель один даже захотел книгу написать, да запил сильно. Ну-ка, ушел этот придурок? Ушел. Открывать дверь не буду и выходить сегодня не буду. Ой, хлеб забыл купить. Выйти придется. Да и в магазине сегодня работает Валя, свет моих очей. Она меня жалеет и слабости мои принимает. И за глаза подло не называет… Как все вот… Улыбается, доброжелательная, из Белоруссии к нам приехала, как раз из тех мест, где я партизанил. Да, теперь это заграница. Другое государство. Я бы, будь у меня здоровья и сил ну хоть чуть побольше, я бы записался в вооруженные добровольцы. Да хоть куда и начал бы бороться за восстановление разрушенной Родины. Растасканной по углам нерадивыми демократами. В Приднестровье я бы точно пошел с молдавскими фашистами воевать. Падлы, геноцид устроить хотят русских людей. Ничего, ничего. Русские всегда всех били. И татаро-монголов. И шведов под Полтавой. Гитлера. Потом этого, как его, одноглазого француза такого — вот точно, Наполеона. И революцию мы сделали на зависть всему миру. И страну такую построили. А османцев, смешно сказать, всегда били. Вот не было не одной русско-турецкой войны, что бы турки хоть одну выиграли. Всегда русские их бивали. И сейчас дай срок. Россия залижет раны, силенок поднакопит и даст всем этим жидовско… жидовским… оккупантам. Врагам прогрессивного человечества. Только мы жалеть никого не будем. И пленных брать тоже. Животы вашим беременным жидовочкам вспорем. Иисусиков молоденьких неродившихся головой об камень, чтоб другим неповадно было. Устроим, устроим, бл. ди! За слезы наших женщин. За унижение, которые вы нам и лично мне, ветерану Великой Отечественной войны, устроили. Жаль автоматы не раздал нам товарищ Янаев. Мы бы, я уж точно знаю, как бы я им воспользовался. Ладно мечтать. У меня дома все же трофей один с войны имеется. Не с той, с другой. Но тсссссс. Не время об этом. Я заявляю… Зато… Выпью только еще чуть-чуть. И пойду хлеба куплю. И пивка. Имею право. На свои пью! Хотя, что это за свои? Деньги? Курам на смех. И задерживают еще. Суки, бл. дь, я бы вот горло бы вам, падлам, перекусил. За страдания простого народа. Жулики голову подняли. Воры. И Ельцин — главный вор и пропойца. И правильно народ говорит, что пальцы ему за воровство оттяпали. Надо в окно глянуть. Не стоит ли тот давешний мой посетитель. Не вижу. Стакан принять надо. Лапшичкой заесть. Здоровье не то. Выйду на балкон покурю. Я всегда на балконе курю. Даже зимой. Телогрейку накину и курить. Дома запах от табака неприятный стоит. Не люблю я запах. Я курить люблю. Вышел на балкон. У соседского сына, придурка, опять их эта современная молодежная наркоманская музыка играет. Бух-Бух-Бух. Кто это у подъезда стоит? Что за мужики? На меня смотрят, улыбаются. Пальцами показывают. Не знаю я их. Надо с балкона на всякий случай ретироваться. Не пойду сегодня из дома никуда. Опасно. Хотя я ведь бесстрашный партизан. Допью сейчас все. Ножик за пазуху положу — и вперед. Сейчас точно пойду. Палочку возьму. Ножик в карман. И еще позвоню в дверь этому фашистскому гаду. Музыка у него пи. дец. Не музыка, а шум, как на стройке. И под этот шум баба какая-то пищит. Жуть. Ботинки одевать не буду. Май все же. Дверь надо закрыть на два замка во избежание незаконного проникновения. За дверью никого. Я на третьем этаже. Дверь, в которую надо постучать и поорать, ниже, на втором, прямо подо мной. Я раньше мог через три ступеньки прыгать. А то и через четыре. Сейчас куда там. Дай бог кое-как доковылять. Сколько ступенек? Считать не буду, а то со страху не пойду никуда. Сердце стучит, голова раскалывается. Да еще зубы прихватило. Никак не могу до поликлиники добраться, зубы гнилые вырвать. Вот незадача. Дошел до двери соседа. Музыка скрежещет. Дверь ходуном ходит. Звоню. Настойчиво. Минут пять. Не открывает и музыку тише не делает. Не слышит звонков, наверное. Ладно. Потом разберемся. Кое-как доковылял до подъездной двери. Только за дверную ручку взялся, дверь открыл, в ту же секунду музыка прекратилась, как отрезало. Странное совпадение. Вот суки. Отслеживают меня и сигналы друг другу подают. Я давно заметил, что вокруг меня целая сеть сформировалась. Гады. Ходят вокруг меня. В дверь звонят. Подкарауливают. Теперь у меня все сложилось. Понял я их замысел. Обложить меня со всех сторон хотят. Кто они такие, не знаю. Но рожи у всех одинаковые. Мужики серые, лица их не опишешь. Организация. Выхожу на улицу. Стоят. Трое. Те самые, которых я с балкона видел. Подойду к ним быстрым шагом, держа в руке палочку. И откуда только сила взялась? Подбежал. Во как! Лет пять уже не бегал. Здорово мужики. Здорово отец. Вы вот нож видите? Показываю им нож. Смотрю, в глазах испуг. Будете стоять здесь, всех порежу. Отец, ты не накаляй, иди по добру по здорову. Но сами попятились, пропустили. Я иду, слышу, шипят что-то мне в след. Я внимания не обращаю. На мусор неубранный, уже неделю никто не убирался. На урны, перевернутые, внимание обращаю. На мерседес, припаркованный около самой двери магазина, не обойдешь, тоже обращаю внимание. На кавказцев, которым этот мерседес и этот магазин продуктовый принадлежит, тоже обращаю внимание. В помещении никого, только Витька-даун стоит мелочь стреляет на бутылку. Но у меня он хрен чего получит. Самому мало. Кавказцы, которые обсуждали что-то с продавцом, замолкли сразу, как я зашел, а один из них шепнул на ухо другому, мол, вот он дед, замочат скоро его. Неприятно стало мне от того, что знает этот черножопый что-то обо мне такое, чего я сам о себе не знаю. И петля заговора, сжимающаяся около моей шеи, ощутимее стала. Я виду не подал, что услышал. Ту Витька голос подал, падла, типа Дед-пиписечник, дай сто рублев на опохмелку. Я взбесился что-то. Нож вынул и давай перед лицом Витькиным размахивать и кричать ему, что я маму его еб. л. Кстати, что правда, то правда, было дело. Но Витька не мой сын, это точно. Прапорщик один отметился. Я раза два его видел… Но Витька испугался и побежал, что есть духу из магазина. На кавказцев моя выходка произвела должное впечатление, они что-то там на своем одобрительно загоготали и по-русски сказали продавцу, чтоб обслужил ветерана вне очереди. Накануне, так сказать праздника. Я самой дешевой водки попросил, но у меня денег не хватало совсем немного. Главный кавказец сказал. Дай ему, он потом принесет. Я поблагодарил. Принесу, конечно, даже для меня это не деньги, так мелочь. Выходил из магазина с бутылкой в руке, как победитель, а не как старый сгорбленный старик под поздравления «С празднэком, вас, уважяемый!». Даже эти и то понимают и уважают. А наши. Никто даже не поздравил, все норовят какую-нибудь гадость сделать. Ничего я привык. Я вас всех от коричневой чумы спас не за славу, а потому что кто, кроме меня, кто, кроме нас, вас, неблагодарные потомки, спас бы? Кто, я вас спрашиваю? Никто кроме русского солдата и не воевал. Все остальные вид только делали. А сейчас примазываются все к Нашей Великой Победе! Не примазывайтесь. Отсиживались все, а как только поняли, что кирдык вам приходит и Сталин всю вашу Европу к рукам приберет, только тогда Второй фронт открыли. У, как же я Вас всех ненавижу! Могли бы и не открывать. Мы бы и сами без вас Гитлера на кукан надели бы. И Японию. Без ваших атомных бомбардировок, все бы у нас получилось. А так в самый последний момент влезли гады, не снимая белых перчаток. И ож ты, бл., победители. Еп-те! Побрел злой и с разбитым сердцем. Около гаражей выпил из горла водки. Постоял, сблевнул. Не принимает желудок водки без закуски. Старый, больной стал. И желудок раньше ого какой был, гвозди переваривал. А сейчас болит постоянно. Что и говорить, все болит понемногу. Голова, сердце, ноги, спина. К доктору не хожу, принципиально. Надо было выйти в медалях и орденах. Посмел бы мне кто, что сказать. Иду, ковыляю дальше. Наслаждаюсь цветением майским, запахами. Не знаю, доживу ли до следующего святого мая. А парад, интересно по телевизору запретили? В связи с новыми веяниями. Иду, шаркаю, болею. Трех мудаков этих нет. Как не было, и след их простыл. Подошел к двери. Соседка вышла. Ни здрасте, ни до свидания, ни с праздником. Свинья жирная, эх. Меня опять затошнило и вырвало. Люди, люди. Куда же катимся мы? К какому позорному концу, после стольких великих взлетов и побед, придет моя Родина? Моя страна. Поднялся еле-еле. В подъезде тишина. Открываю дверь. О как. А я точно помню, что нижний замок закрывал на два оборота. А сейчас он закрыт на один оборот. Кто-то за спиной стоит. Обернулся — будто тень на верхний этаж метнулась. Не по себе стало. Как только в квартиру зашел, тут же секунда в секунду музыка эта адская с нижнего этажа взорвалась. Захотелось плакать. Но тут у меня волосы дыбом. Свет в туалете включен. Я точно выключал. Заходили, значит, суки! Чего искали, кричу им во весь голос. Чего забыли? Не могу я объяснить ни себе, ни другим, зачем они ко мне ходят. Ну не знаю я. Но ходят. Я всем рассказывал, кому мог. Даже заявление начальнику милиции писал.
Начальнику отделения милиции
Г. Пушкино
Товарищу Ивану Яковлевичу (Иуде).
Заявление.
Я, заслуженный ветеринар войны, пишу тебе, бесовская сила, что, если ты, сука не перестанешь присылать мне своих демонов в виде милиционеров. И просто прохожих алкашей я устрою вам Армагеддон. А это слово я недавно узнал, мне внук-металлист сказал. Как я не раз устраивал фашистским захватчикам на территории дружественной Белоруссии. И Ельцину Вашему скажите, чтоб перестал по телевизору горбатого лепить. А то я лично знакомый с белорусскими лесными духами и лично с Батькой Леса. Да есть там в лесах Полесья такой. Еще его называют Великий Белорус. Это такой дядька из дерева в виде дуба. Один раз он меня спас от немецко-фашистских захватчиков и сейчас спасет. Больше я вам ничего падлы писать не буду. Горите в аду.
С уважением, дед Махмуд
Но никуда не послал. Внучек мой, Мишка, или как его там, письмо это у меня отбирал и читал его глупым дружкам своим наркоманам. Они надо мной ржали. И спрашивали, дед, ну почему Махмуд? Скажи. Да чего им дуракам отвечать. Никто никогда не узнает, почему меня назвали родители мои Махмудом, не зачем знать вам о великой тайне. Слушай, дед Махмуд, ты расскажи о Батьке Леса, где ты его видел? Что ты при этом курил? Какие грибы ел? Сынки, сынки, говорил я им с укоризной, табака там не было, я траву иногда курил. Тут они начинали ржать, один, козел, даже на пол лег и начал ногами трясти. Да траву пожухлую с дубовыми листьями. Но ладно о мертвецах или хорошо, или ничего. У Мишки почти весь класс от водки и от всего сопутствующего помер. Мужчины, конечно же, и совсем чуть-чуть женщин. Какая же громкая музыка. Как люди вообще могли такую музыку придумать. Ну ладно, получи же ты из трех орудий ответный залп. Только сначала водочки. А чего уж там, стакан. Заем лапшичкой холодненькой уже. Пивом запью. Обратно лезет. Не смей. Еще хлебушка. Лапшички. Огурчик. Пивка. Утрамбовалось вроде. Шум в голове. Легкость. Дрожь по телу пошла. Сердце кровь разогнало по всем закоулкам тела. Маня. Маня! Что ж ты боевая подруга жизни так рано покинула меня? Умерла Маня от рака в сумасшедшем доме. Красивая в молодости была, глаз не отвести. Грудь — о! Четвертый размер. Готовила так, как шеф-повар в «Арагви» не готовил. Ой, плывет все. Зачем живем? Не знает никто. Я вот зачем? А затем, я вспомнил, чтобы жахнуть изо всех орудий. Ответить этому наймиту империализма с нижнего этажа. Вот смотри, ставлю пластинку Высоцкого на патефон свой. «Если друг оказался вдруг». Первый залп. Телевизор включил, там мужик какой-то поет песню о бандитах. «Не стреляйте друг в друга, братва». На полную громкость. Второй. Радио включил, а там тот же мужик поет эту же песню «Братва, не стреляйте друг в друга». Третий. Мало? По батарее бить бессмысленно. Вот так-то. Вихрь черный налетел и унес меня в сон. Или в видение. Или сижу я в деревянном домике. Глаза открыл. Домик маленький. Маленький. И я какой-то не такой. Какой-то другой. Старик тоже, да. И бокал вина стоит. Но я кто? Французский дворянин? Композитор? Игрок Барокко. Две дочери прекрасные у меня есть? Одна умрет скоро. И жена постоянно мертвая приходит ко мне не во сне, а наяву. И разговаривает со мной хоть и по-французски, но я понимаю. Да со мной сейчас хоть по-ирландски разговаривай, я все пойму. Сон? Нет. Не сон. Хоть упирайся, хоть щипайся, хоть просыпайся. Да хоть по сто раз на дню. А все равно не проснешься. Только одно я знаю. Это я. Настоящий я. Такой, какой я есть на самом деле, без прикрас и уверток всяких от истины. То есть не так. Есть много меня. Я такой, рассякой. Но вот если последний слой с меня снять в виде вот этого. То под ним — я. В руках у меня Виола Да Гамба. Они все, виолы эти, шестиструнные. А я ей седьмую струну приделал. Звук должен более мягкий, более бархатный получиться. Так получается. Что я уже много лет сижу здесь затворником и музыку играю. Которую никто, казалось бы, не слышит. И я жду. Жду ученика, который перед самой моей смертью должен прийти, и мы с ним в первый и последний раз сыграем Музыку. Которую, никто кроме нас двоих не услышит. Никто не поймет. Никто не полюбит. И вот я беру в руку Виолу. В другую — смычок. Глубоко вдохнул, и заиграл. Сначала неторопливо и потом неторопливо. Мне спешить некуда. Музыка очень красивая. Где-то я ее уже слышал. На пластинке в том ужасном году, в той грозной стране в теле опустившегося и полоумного старика, который тоже скоро умрет. И вдруг я с ужасом осознаю, что тот старик — это тоже я. Или только я? И сейчас я, играющий на моей драгоценной Виоле мою выстраданную мной музыку — всего лишь сон того старика. Меня — нет. Смирись с этим. Сосредоточься на своих ощущениях. На звуках. На страсти, которая проникает прямо сейчас в твою жизнь. На воспоминаниях о своей жене. О вашей совместной, такой недолгой, но все равно счастливой жизни. О том, что она ждет тебя там — в царствии небесном. О том месте, которого все так бояться и одновременно вожделеют, как самого важного, самого дорогого. Он, конечно, видит меня во сне, это неоспоримо. А я, сидя в его сне, и играя музыку на Виоле Да Гамба, просто и естественно наблюдаю все это время за его жизнью. С самого первого крика и до сегодняшнего дня, когда он пьяный лежит на своей кровати и спит. Я наблюдаю и играю на Виоле. И эти два действа неразрывно связаны друг с другом. И я не могу остановиться. Я не могу прекратить наблюдать, и я не могу прекратить играть. Вы думаете, что я каким-то образом, каким-то странным кодом, посредством музыки даю ему о себе знать? Возможно. А возможно я себя раскапываю за слоем слой и все время думаю, вот он я настоящий. Или она. Или оно. Но нет. Все время наталкиваюсь на что-то. На какую-то безделушку, которая подкладывается специально и говорит: «Вот настоящее Я». Приглядываешься, опять обманули. Опять подложили все то же самое, с чем имеешь дело уже много лет. Наблюдай. Когда перед тобой столь грандиозный концерт разворачивается. Иногда спектакль. И что это за сила, которая водит смычком по Виоле? Моя рука. Как же. Жди. На, смотри. Ты рукой этой водишь? Нет. А кто водит? А что у тебя под последним слоем? Ничего. Пустота? Слова. Не ничто. А ничего. Назови это как хочешь. Любым словом. И все. Дальше не расшифровывай. Именно в расшифровка, хранится код разрушения этого Ничто. В расшифровках и в объяснениях ты его теряешь. Есть реальность, с которой ты взаимодействуешь ежесекундно. И эту реальность ты должен описывать словами. Такая у тебя работа. А есть Ничто, которое ты не можешь описать словами. Ибо незачем. С ним ты можешь лишь взаимодействовать. Как я могу с ним взаимодействовать, если его нет в этом мире? Только так: действовать и ничего себе не объяснять. Ну, вот, обоссался. Бл. дь, что за жизнь? Старый стал. Мочевой пузырь совсем не держит. И так каждый день. Покрывало на балкон сушить. Одеяло на балкон сушить. Простыню на балкон. Матрас на балкон. Подушку тоже обоссал? Да. Подушку тоже сушить. На улице майская настоящая победная погода. Тепло. Все к следующему вечеру высохнет. С праздником, кстати, тебя, дед! С Праздником Великой Победы. Утро Великой Победы. Пять утра. Выпьем же, Махмуд, за победу! Водка где? Очки надо надеть, ничего разглядеть не могу. Где очки? Как же желудок болит. У, мучаюсь. Скорую вызвать, да ко мне не приедут. Проверял уже. Сутки ехали. А как доехали, так у меня уже не болит. Говорят, ложный вызов. На деньги разводить начали. А я скандал с потасовкой устроил. С тех пор у меня война с местной милицией идет. На кухню иду. Боже, какой срачь, какой запах. Гниль, кислятина. И от меня от самого так же пахнет. Я месяц, наверное, не мылся. Ты, дурак, и раньше не мылся! Кто здесь? Голос знакомый. Маша, ты? Я, Махмуд, я. Как же ты Машенька, с того света ко мне пришла? Я вот и сон сейчас видел про мужика, к нему тоже жена приходила и во сне и наяву… Тот мужик, дворянин и композитор, и по совместительству держатель Мировых Линий. А ты кто? Пропойца, пьянь подзаборная, торговец собственным ху. м. Прости Господи! Маш, Маш! Это все случайно, не хотел я, по пьяни получилось. Не хотел он. Давай, Махмудик, собирайся. Куда это, Машенька, любимая моя? Ко мне перебирайся. Хватит старик, нагулялся, напился. Все равно от тебя здесь уже толку мало. Не пойду! Как так не пойду? Надо! Нет, что хотите со мной делайте. Рано еще. Может мне еще осталось подвиг совершить. Какой? Две бутылки за вечер выпить? Ты зачем живешь, старый? Ты себе честно ответь. Я, это, свет несу людям. Ха-ха-ха. Ну, насмешил. Какой свет? Запах мочи, пота и дерьма. Вот и все, что несешь ты людям. Ну, не совсем я. Ведь тот старик во сне это ведь, тоже я? Ой, он никуда не денется. За него не беспокойся. А ты собирайся. Фиг Вам. Подошла и такую затрещину мне дала. Я упал. Что это было? Белая горячка? Что за демоны меня окружили? Вертолет летит. Все громче, громче звук пропеллера. Ощущение такое, что он завис над моей пятиэтажкой. Зачем? Десант высаживают. Чтобы меня врасплох захватить. Но меня так просто врасплох не захватишь. Во-первых, у меня граната есть. На рынке купил, не поверите. И еще у меня отстрел есть. Купил там же. Одного точно убью отстрелом и еще одного минимум гранатой. И вдруг радио как рявкнет. Первый пошел, окончил, окончил. Окончил. Шум зэкичебу. Этакой май бои. И шум. Я понял, они по радио переговариваются. И мой громкоговоритель на кухне как-то это транслирует. Вот. Пожарные едут домой. Смотрю в окно. Дворник, стоявший до этого по стойке смирно и смотревший прямо в мои окна, как по команде начал мести пыль. Наивный. А я все понимаю, я все замечаю. Я возьму свое. Не сомневайтесь. Я понял, что в подъезд вошла группа захвата. Тихо, тихо поднимаются. Встали. Я не слышу ни малейшего звука. Я все чувствую и так. Достал гранату из тайника. Кольцо вынул. Жду. Напряжение невыносимое. В голове играет популярный фокстротик. Если рука занемеет, граната выпадет. Упадет на пол. Покатится. Пройдет пять секунд. Бабах! И мы все в дамках. Тут время не имеет значения. Простите, здесь время имеет значение. Последовательность ходов не имеет значения. Хоть разом все в окно и в дверь запрыгните. Пять секунд. Отсчет для всех без исключения пойдет. Ну. А на улице что? Пожарные опять куда-то поехали. Не домой. Это больше чем… По радио опять зашуршало что-то. И вдруг. Все отошли на исходные позиции. А вертолет, между прочим, все так же висит над домом. Уже всех жильцов, наверное, разбудил. Ага. Угу. Кто дал команду? Вертолет улетел. Испугались? Чего? Кто мог узнать про гранату? Про отстрел. Никто. Резко подошел к двери. Кольцо обратно на место вставил. Спрятал гранату. Страха нет. Открыл дверь. Выглянул. Никого нет. Вышел на лестничную клетку. Тишина. Предрассветная. Послерассветная. Серая. Тишина. Спустился на первый этаж как мог быстро. Вышел из подъезда. У дворника, видать, нервы не выдержали. Он побежал. Недавно в органах. Хорошо. Праздник продолжается. Доковылял до круглосуточного магазина. Вспомнил, что у меня денег нет. Заплакал. Подъезжают к магазину бандиты какие-то на черной машине. Вышли, недобро посмотрели на меня. Страшно стало. И вдруг, меня какой-то черт дернул. Я зашел в магазин и тихим сначала голосом начал, а потом все громче и громче начал. Про праздник, про то, как честно воевал, про награду, которая нашла героя, про милицию, которая воюет со мной, стариком. И что деньги забыл. Сказал. Ребятки. Угостите старика. В честь Великой Победы. Стою слезы из глаз. Один, суровый самый. Посмотрел на меня. И спрашивает, а ты, отец, сколько в своей жизни людей убил? Немцев, отвечаю, много. А из наших бывших советских людей, только одного полицая, предателя в расход пустил. И что, продолжает он, кровавые мальчики по ночам не снятся? Отчего сниться мне они должны? Отвечаю я. Я мальчиков не убивал, я только мужиков взрослых, которые по доброй воле на войну пошли. Как же по доброй воле? Погнали их всех под страхом смерти? Вот я и говорю, по доброй воле. Смотрит он на меня и говорит. А мне вот снятся, по ночам ору. Жена вскакивает и на лоб мне полотенце мокрое кладет, не помогает. Дерганный стал нервный. Так и жду, что кто-то внезапно в меня выстрелит, и все, понимаешь, все. Понимаю, говорю, очень хорошо понимаю. Но ты знаешь. Я там несколько лет так жил, все думал, вот идем на операцию. Убить могут. Нет, не боялся. Хотя многие боялись. Там это где? Кавказец он что ли? Парень, который меня это спросил. Там — это в прошлом. Помолчали немного. Я сейчас всего боюсь. Смерти, соседей, вас. Не бойся, старик. Выпить хочешь? Нальете, чего же не выпить. Коньяк будешь? Да все равно, я последнее время только паленую водку пью. Мне коньяк за счастье. Вышли из магазина. Они на капот коньяк поставили, колбаски, хлеб, овощи. Выпили за Победу. За меня. За них. За Россию. Все съели. Один из них, дал мне денег. Не посчитал я сколько, но много. Выпьешь за наше здоровье, потом, помолчав, сказал, и за удачу, она нам сейчас не помешает. Пожали мне руки. Сели в машину и с визгом с проворотом колес помчались куда-то. Но тут им дорогу перекрыла тоже какая-то здоровая и черная машина из нее вышли люди с автоматами и расстреляли по целому рожку. Потом бросили автоматы, сели в машину и быстро уехали. Да сынки не выпью я за ваше здоровье, выпью за упокой. Да и за упокой не выпью. Пива куплю и домой праздновать. Иду, вспоминаю случай. Наши поезд какой-то взорвали и на базу возвращаются. Им надо дорогу перейти и — в лес. Переходят, а тут колона немцев, ввязываются в бой и их всех до одного. Спросите резонно. А откуда я знаю, если всех до одного? А я шел из деревни с провизией, один, командир меня послал. Решил не вмешиваться. Как, впрочем, и сейчас. Совесть не мучает из одного простого рассуждения. Ну, вмешался бы я тогда, кто бы вам сейчас эту историю рассказывал? Никто. Дома никого. Не приходили они сейчас. В квартире все как есть, все как оставлял. Я сразу замечаю, когда они в квартиру приходят. Специально оставляют следы, которые в глаз бросаются. Куриную голову, отрубленную, на телевизор положат, например. Или газету, которую я точно не покупал, на видное место подбросят. Или ботинок один украдут, а через неделю обратно подбросят. Ну и так и далее. Вы спросите, кто такие эти они? Почему ты этих конкретных, наверное, людей называешь «они»? А я вот и не знаю, кто это «они». Но «они» есть. Как я это обнаружил, спросите вы? По фактам. Факты — упрямая вещь. Они не врут. Вот переворачивает кто-то же мою квартиру вверх дном? Вертолеты летают. Люди незнакомые за мной хвостом по несколько часов ходят. Я в Москву ездил и замечал, как «хвост» за мной все время ходит. Причем люди меняются. Организация целая. Какая у них цель? Да хотя бы квартира моя. Вот помру я, кому квартира достанется? Государству. А государства у нас сейчас нет. Факт. Рулят всем бандиты, которых сейчас вот убили. И менты, которых пока еще не убили. Вот и они… Может быть… Это всего лишь моя версия. Как у полковника Зорина. Организовались и отбирают у стариков таких же как я, одиноких, квартиры. Резонный вопрос, что им мешает прямо сейчас убить меня, а потом задним числом оформить через продажных нотариусов квартиру на себя? Не знаю, может какой жидомассонский их специальный кодекс чести. Но я скажу. Только не говорите, что я совсем с катушек съехал. Я считаю, что всем в моей жизни рулит тот самый старик, который на Виоле в том доме играет, в том времени. И пока он не доиграет эту последнюю в моей жизни пьесу, ничего у этих бандитских вурдалаков не получится. Так и будут, гиены, ходить вокруг меня, зубами щелкать и облизываться. Вот такая сила меня охраняет. Не сила, а уверенность. Запутался. Знаете почему? Потому что пока я эту думу думаю, я полбутылки коньяка уговорил. Хлебушком закусил. И пивом запил. Дураком стал и сейчас точно кому-нибудь позвоню. Факт. Сейчас телефонную книжку открою. Стаканчик поставлю рядом, выпивать во время разговора. Плохо мне, плохо. В желудке так больно тянет что-то. Может у меня тоже рак? И страшно. Отчего так страшно? Кому позвонить? Внуку своему! Так он помер. А тот мужик, который по его номеру раньше отвечал, злой был, а теперь привык, матерится меньше. Последний раз мне песню пел и слезами горькими обливался, что его Наташка какая-то не любит. Лет ми тэйк а фарэвэй. Какие-то такие там слова, если я ничего не путаю. А я все могу путать. Старый, больной партизан, с отмороженным пахом. Отморозил я его в Полесье. Или в Белоруссии. Недалеко от деревни Городно. Родня. У меня там могла бы быть. Ведь там жила моя сладкая Маша. Сладкая, как этот паленый коньяк. Стоп, коньяк не паленый. Коньяк парень этот, царствие ему небесное, самый дорогой купил. Так и сказал, давай лабазник самый дорогой коньяк для моего друга, Махмуда. Не паленый. Да не паленый, но все равно сладкий, как моя возлюбленная Маша. А парень этот выпал из машины, лежит, кровь у него изо рта льется, и он инстинктивно так мелко трясется, дух из него выходит. А арфист, к примеру, который за его жизнь отвечает, он все равно играет, играет, играет. А как я с такого расстояния это увидел? Дальнозоркость у меня, поэтому, наверное, или по-моему. По моему щучьему велению отмотайся-ка время назад. Сделай меня молодым, здоровым, счастливым, радостным и сильным. Дай мне в руку х.й — и я побежал по бабам, сладким. А отчего они у меня все сладкие? Нет по соленым, горьким и кислым я тоже побежал. Блондинкам, брюнеткам и по старухам то же. Дай уехать время мое мне в Америку, в Африку и даже в Антарктиду необитаемую, пингвинную. Упаду я там в снег, зароюсь в него и проору слова благодарности Богу, все же, за то, что вывел он меня в свое время на свет божий, прекрасный до икоты и жуткий до благоговения в сердце. Спаси меня, сохрани и иди своей дорогой, потому что мой друг единственный смотрит на меня внутренним взглядом, думает о чем-то о своем и через меня смотрит на твой мир, который он, возможно, сам и создал из обрывков снов. Из синих салфеточек. Да, а смешно получается. Создал мир из синих салфеточек. А почему? Да потому что я сейчас вижу пачку этих синих салфеточек. И создаю из них целый мир. А какой он этот мир? Он состоит из салфеточек и несалфеточек. Несалфеточки состоят из меня и неменя. Нея состою из любви и нелюбви. И так и далее. Все очень просто — миры вложенные друг в друга. Как матрешки. Вы скажете, конечно, что я — философ. Соглашусь, есть немного. Если бы не война, поступил бы на философский факультет Московского университета. Не ври, старый, не попал бы ты никуда. Ну и не попал бы. Да и без всяких бы не попал. Вот такой коленкор. Вот такой факт моей биографии. Устал, спать надо, но как тут спать в такой праздник. Возьму деньги, куплю пива и папирос, а перед этим выйду на балкон и еще раз покурю. Совсем ты с ума сошел от одиночества, это я сам себе говорю. Возможно, и сошел. Вон со старухой своей разговариваю с мертвой, с божественным Виолончелистом. Курю, курю, помереть не хочу. А я еще и пью. С праздником! Ору я какому-то доходяге пьяному с балкона. Он орет мне что-то в ответ. Я ему — бухнуть есть? Он отвечает не разборчиво. Позвоню все-таки я деду Махмуду, который живет один в Пушкино. Жаль его, внука он потерял, дочку с мужем (или сына с невесткой) тоже потерял и бабку потерял, а сейчас бухает один, ссытся по ночам и сходит сума от белой горячки. Уважать ветеранов надо и, хотя бы раз в год, в День Победы звонить им необходимо. Длинные гудки, но я не тороплюсь бросать трубку. Я знаю, что он опять испугался. Он всегда панически боится, когда я ему звоню. Откуда он знает, спросите вы, что это именно я ему звоню. А ответ очень прост. Ему больше никто не звонит. Родственники все померли. Больше ему никто не звонит. Вот он трясущимися руками ставит пластинку. Делает звук потише. И не спеша идет к телефону. Телефон надрывается — «дзин-дзин-дзин». Пауза. Дзииинь. Берет трубку и плавно подносит к уху. Сопит в трубку. Ждет, что я начну разговор. Но я не начинаю. Закуриваю. С наслаждением, как это всегда бывает в таких случаях, втягиваю терпкий дым. Шумно выдыхаю. Он тоже закуривает, настраивается на долгий разговор. Где-то на заднем плане плачет Виола Да Гамба. Процесс пошел.
— Здравствуй, Махмуд. С праздником тебя! Даже не знаю, чего тебе еще пожелать? Долгих лет жизни? А надо ли тебе это? Здоровья? Богатства? Вот ты сегодня, по твоим меркам, конечно, вроде получил богатство в виде дорогущего коньяка. Стоимостью более, чем твоя ежемесячная пенсия…
— А деньгами нельзя было дать? Что ты все не как человек? Через все этакие штучки пытаешься меня жизни научить? Не получится. Поздно уже. Старый я помрек.
— Помрек? Это что опять за новое слово ты придумал? Генератор словосочетаний ты стал какой-то.
— Да не новое. Есть имярек, который, стало быть, живет и процветает от счастья. А есть помрек, это тот, который, стало быть, помрет скоро.
— Да откуда ты знаешь, когда ты помрешь? Может, ты вечно жить будешь, как вечный жид? И скитаться по планете со стоном? Кстати, откуда знаешь, что сейчас не так?
— Ты у нас же все знаешь. И про меня, и про мой окружающий мир. Не скрою, испугал ты меня сильно, когда первый раз мне позвонил. Ик. Э-э-э. Тьфу.
— Дед. Ты вроде качественный алкоголь уже несколько часов потребляешь? А тем не менее все равно блюешь. Желудок совсем испортил. Что-то не так?
— Все не так. Итак. В первый раз сильно ты меня испугал, когда все про меня рассказал. И даже то, что не могла знать ни одна живая душа. Про то, что делаю я, когда совсем один на один остаюсь. Вот тогда-то у меня и возникла мысль, что руководишь всей этой ужасной операцией спецслужб против меня. Камеры наставил или с помощью телескопа следишь из какой-нибудь квартиры соседнего дома. Но есть одна тайна, которая не дает мне покоя. Откуда ты мысли-то мои знаешь?
— И?
— Что «и»?
— Как ты отвечаешь на этот свой вопрос?
— Поначалу никак не отвечал. Потом мысли пришли разные. Ну да ты их знаешь.
— Знаю. Все же ты их озвучить должен, иначе разговор у нас с тобой не получится.
— Думаю, ты через меня кое до кого добраться хочешь. Как только ты это сделаешь, я не понимаю? Но не важно. Я для тебя не так-то уж и важен. Тебе он нужен.