— Не из-за пистолета они суда едут, не из-за пулемета мчатся, — забубнил Карлсон, — я давно его уже нашел, никому не показывал, стрелял из него. И не за нами они, ой не за нами. Тут полгорода за колючкой пьют отраву всякую, напропалую режим нарушают. Да и дрон нас засек, когда мы территорию Города покидали. Что ж за каждым, кто Город без разрешения покинул, полицейский вездеход высылать что ли? Думаю, причина здесь гораздо страшнее, гораздо.
Пока он так разглагольствовал, вездеход подъехал к нам совсем близко и остановился как вкопанный, осыпав все кругом снегом. Из вездехода вышел один американский вояка, потягиваться начал, в нашу сторону даже не посмотрел. Потом еще двое солдат вышло. Это были два здоровенных негра, а первый белый был, как снег. Они там обсуждали чего-то, оживленно жестикулировали. При этом белый с оружием был, винтовку М-16 (модернизированную) в руках держал, негры без оружия были, улыбались, как будто на прогулку вышли, да это и была для них прогулка, чего в наших лесах им бояться. Потом один из них вынул из вездехода ковер и на снегу расстелил.
— Чего они здесь пикник решили устроить? — поинтересовался Билл.
— Нет, не пикник, — резко, но тихо шепнул Карлсон.
Потом они втроем вынули какой-то мешок, так нам вначале показалось, солнце ведь заходить уже начало. А когда развязали они мешок, мы сразу поняли, что это такое. Особенно после того, как они у девушки этой изо рта кляп вынули, и мы отчетливо услышали плач.
— Вот они, суки, что удумали, падлы черно-белые, — сжав зубы и вцепившись в рукоятку своего трофейного пистолета-пулемета, довольно громко сказал Карлсон.
— А что это за девка, из нашего Города что ли? Лицо мне ее знакомо очень, — опершись на руки, вытянув шею и отчего-то перестав всего бояться, тоже довольно громко спросил Длинный.
— Христова невеста из монастыря святой Марии. Монастырь этот Сложной Церкви принадлежит, — показал свою эрудицию я.
— А мне что Сложная Церковь, что Упрощенная. Все до… — начал было дискуссию бесконечную мою с ним Зверь.
Но тут Карлсон крикнул громко: «А ну, заткнитесь».
И мы заткнулись. Стали наблюдать, что дальше будет происходить, а происходило все по сценарию стандартному, как в фильмах шаблонных. Самый здоровый негр разорвал на девчонке всю одежду, влепил ей оплеуху, чтоб она не сопротивлялась и не царапалась. А сам начал с себя снимать военную форму. Остальные смотрели на это и ржали. Но тут случилось непредвиденное, неожиданное, как хотите это назовите. Всю логику мироздания, если говорить пафосными словами это нарушило. Второй чернокожий человек нырнул в вездеход, как потом оказалось для того, чтобы включить музыку на полную громкость, на весь лес. Не знаю уж, для чего он это сделал. Но что это была за музыка. Из динамиков, установленных внутри вездехода заиграла волшебная песня «Coda Maestoso In F (Flat) Minor» нашей любимейшей группы Earth. Это же на самом деле первая песня, которую мы с ребятами в подвале сыграли, с ней было связано столько счастливых моментов, с нее мы начали знакомство с творчеством нашего кумира Дилана Карлсона. Было это тем более неожиданно оттого, что знали мы — америкосы в плане музыки — совсем тупые засранцы. Все черные слушали рэп, который надо было перестать слушать лет шестьдесят назад. Все белые слушали телепатический джаз. Все, больше вариантов не было. И тут на бескрайних просторах России зазвучала музыка, про которую в нашем понимании давно уже все забыли на планете Земля. Картина, разворачивающаяся перед нашим взором, загипнотизировала нас. Только представьте себе, закат, сосны вокруг стоят, не шелохнувшись, американский вездеход из которого, оглушая и разрывая сердце, звучит неземная музыка и здоровенный голый негр, который вот-вот совершит паскудство с красивейшей русской девушкой. Карлсон вывел нас из оцепенения.
— Представление окончено. Антракт, нах. й…
А мне еще дедушка мой говорил: «Если свяжешься с афроамериканцами, сынок, жди скорой беды». Так все в конечном итоге и получилось. Но сначала несколько слов о себе. Зовут меня Алекс Йорк. Родился я двадцать лет назад в Нью-Йорке 15 января. Тогда еще был зафиксирован температурный рекорд. Самая холодная ночь за сто с лишним или двести лет наблюдений. Люди рассказывали, трубы тогда в нашем доме полопались. И от пара, который шел густыми клубами из канализационных люков, не было видно ничего на расстоянии нескольких шагов. Мать мою звали Анджела Кантри. Ее отец, мой дед, который афроамериканцев не любил, назвал ее в честь одной коммунистки, которую всю жизнь до самой своей смерти боготворил. Не знаю, что он там в этой Анджеле Дэвис нашел. По моему мнению, кроме впечатляющей шапки волос ничего интересного там найти и под микроскопом невозможно. Это я вам говорю. Человек, который в детстве знал почти наизусть биографию этой женщины. Дед заставил выучить. Кстати, Анджела была афроамериканкой. Мне лично кажется, что дело было так. Мой дед в детстве увидел фотографии Анджелы Дэвис. Влюбился в нее. И довольно долгое время искал девушку, похожую на нее. Хотя, как можно было в такую женщину влюбиться, я не понимаю. После долгих лет безуспешных поисков он встретил мою бабушку. Полную некрасивую белую женщину, которую звали Ивонна Маркс. Она умерла за два года до моего рождения. О чем это я? Да, простите. У меня есть теория на этот счет. Мужчина становиться расистом, коммунистом, фашистом или гомосексуалистом по одной лишь причине. Вот это причина: он просто не смог встретить на своем жизненном пути ту, кем для моего деда была Анджела Дэвис. Вот так все просто. А как звали моего отца, я не знаю. Гнусный, похотливый карлик. Вот все, что я знаю о нем со слов моего деда. И еще: «Он сдох». Это он мне сказал в день моего шестнадцатилетия. Я тогда, выпив впервые виски, сказал деду, что имею право знать о своем отце немного больше того, что знаю сейчас. Мать моя умерла через полгода после моего рождения. Ее сбил мотоциклист. «Это самая большая трагедия моей жизни», — сказал мне как-то дед. И еще. «Если бы не ты, я бы давно спрыгнул с небоскреба, как сделал это пресвятой Григорий Бернштейн». Кто такой Григорий Бернштейн, я узнал в тот же день, когда посетил с дедом Упрощенную Церковь. Да. Как вы уже поняли, воспитывал меня этот отвратительный вздорный старик, которого звали Алекс Кантри. И которого я любил больше всего на свете.
А моя фамилия была Йорк. Бог его знает почему. Когда я спрашивал об этом деда, он орал и брызгал слюной. Так я ничего от него и не добился. А потом смирился со своим незнанием. Йорк, так Йорк. И баста, и продолжаем дальше жить. И жили мы вдвоем. Никого в нашей жизни больше не было. Ни кошек, ни собак, ни аквариумных рыбок. Я был, на самом деле, парень что ни на есть самого робкого десятка. И когда пошел в школу, одноклассники это заметили и стали бить меня прямо-таки смертным боем. Иногда вчетвером или впятером. Дед быстро эту историю прекратил. Прибежал в школу, надавал всем, кто меня обижал подзатыльников. Даже дрался с папашей одного моего одноклассника, который после подзатыльника его сыну, пришел качать права прямо к нам в дом с бейсбольной битой. Так дед взял с газовой горелки горячую сковороду, с готовящимся на ней омлетом с беконом, помидорами и грибами, и начал бить громилу прямо по лицу со всей силы. После третьего удара я думал, что он его убил. Однако ничего, обошлось.
Я сосредоточил все свои силы на учебе и занимался только этим. Математика, физика, химия. Больше я ничем не интересовался. Ни одноклассницы, ни компьютерные игры, ни находящийся на пике популярности тогда в Нью-Йорке телепатический джаз — ничего не захватывало меня. Все изменилось в один день. Вечером я уже заканчивал делать уроки, как вдруг с улицы начали раздаваться странные звуки. Приглушенные удары и всхлипывания. Я выглянул из окна своей комнаты (а она у меня на втором этаже, так что видно все хорошо). И увидел, как трое верзил зверски избивают моего лучшего друга, моего дедушку Алекса Кантри. Сколько я после этого случая всего повидал, но ни разу не видел, чтобы люди так могли бить другого человека. Даже в кино не видел. После этого я начал действовать, как во сне. Пулей слетел вниз в кладовку. Быстро нашел там старую дедову мелкокалиберную винтовку. («Русская», — сказал он мне как-то, показывая ее). Нашел коробочку с патронами. Сунул в карман. Открыл затвор. Достал патрон. Положил его в этот, как это называется, забыл. Закрыл затвор и на цыпочках подошел к двери. Открыл дверь, выстрелил, не глядя, и спрятался за диван. Перезарядил винтовку. Я был уверен, что убил одного верзилу. Все что со мной в те секунды происходило очень было похоже на то, как будто я недавно понюхал кокаину. (Да, да, я нюхал кокаин. Через несколько лет после этого случая о котором я вам рассказываю. В армии. А что там еще делать?). Состояние у меня было такое, что мозг мой осознавал меня здесь и сейчас и одновременно знал, что произойдет через пять секунд и на этот отрезок времени рисовал план. Верзилы отпустили деда и начали стрелять по окнам. Во время небольшой паузы я подошел к окну, выстрелил, естественно попал, и опять спрятался за диван. Перезарядил винтовку. Услышал шаги убегающего человека. Быстро подошел к двери, открыл и выстрелил. Попал. «Вот и ты мне кое на что сгодился, сынок», — пытаясь сесть и отплевываясь кровью, сказал дед. На следующий день я стал обучаться стрельбе у лучшего стрелка в штате. Дед мой, как оказалось, был скромным стариком, но с большими связями. Занимался стрельбой я по несколько часов каждый день на протяжении нескольких лет. А судья потом признал мои действия в тот момент, когда я защищая деда, убил троих ублюдков, абсолютно правильными.
Я как в омут с головой ушел в эти занятия. Я изучил все виды огнестрельного оружия. Даже мог с закрытыми глазами собрать и разобрать автомат Калашникова за сорок секунд. Правда, это умение мне никогда в жизни не пригодилось. Я стал находить в стрельбе мистические моменты слияния человека, оружия, пули и цели. Единство и борьбу противоположностей. Во время выстрела, я и винтовка М-16, например, мы становились единым целым, одним организмом. Да еще и пуля в придачу. Момент выстрела становился огромной потерей и приобретением одновременно, когда вылетевшая пуля достигала цели, и этим своим достижением приобщалась к миру, объединяя объект и субъект. Это мысли свои я записывал с помощью компьютера, распечатывал и отправлял анонимно в разные журналы. До сих пор не пойму, почему я просто не отправлял свои письмо по электронной почте.
А через несколько лет в Америке, ох как непросто начала складываться общественно-политическая жизнь. Это было время многотысячных демонстраций, стачек, очередного всплеска интереса к марксизму. Правительство, как всегда мудро, изъяло (временно) у населения все оружие. Все стрельбища закрыли. Стрелять стало негде и не из чего. Я переживал очень сильно. Чтоб вы могли представить, это как у алкоголика забрать бутылку, а у наркомана шприц. Я маялся, как в бреду. Изводил деда своим депрессивным состоянием. Валялся целыми днями на кровати, даже иногда сутками с кровати не вставая. Было мне в ту пору семнадцать лет. Как-то дед зашел ко мне и сказал, что не собирается больше кормить меня. «Здоровый боров лежит и не делает нихрена», — сказал он мне с порога, — «шел бы ты в армию. То, что тебе еще семнадцать — не проблема. Пушечное мясо сейчас в цене. Придурок, наш президент, разрешил таких, как ты в армию забирать. Пошел вон отсюда. А в армии, может быть, поумнеешь». И швырнул в меня собранный рюкзак, спустился с лестницы и вышел из дома, хлопнув дверью. Армия. Армия. Армия. Как же я раньше не додумался. В армии мне обязательно дадут оружие, разрешат стрелять. У меня, по-моему, даже температура поднялась. Я лихорадочно собрался за полчаса. И пошел в армию. Как и предполагал дед, проблемы у меня с этим никакой не возникло, так как наш Президент действительно, после Великого восстания дронов, подписал закон о снижении минимального возраста, с которого можно начинать служить в армии. А дело все в том, что после того, как наша страна, по просьбе русского правительства, ввела войска в Россию, начались военные конфликты с Китаем на русско-китайской границе, поэтому действительно, пушечного мяса требовалось все больше и больше.
И я попал в совершенно фантастическую военную часть. Там готовили настоящих головорезов, настоящих убийц, не знающих ни страха, ни упрека. Нас учили убивать, а потом думать, стрелять, а потом думать. Настоящая машина убийства — вот как я называл себя спустя полгода. И дружки у меня попались один лучше другого. Вот они — сейчас их всех и перечислю. Во-первых, Билл. Билл — он и есть Билл, звали его так. Он, когда с «языком» из-за линии фронта один возвращался, десятерых китайцев убил. Вооружен при этом был одним лишь кухонным ножом, который непонятно каким образом у него оказался. Во-вторых, Лонг (Long, англ. — длинный). Лонг — длинная собака, под два метра ростом. Баскетболом раньше занимался. Он в части врезал одному несильно, тот помер сразу. Замял наш полковник потом эту историю. В-третьих, Бист (Beast, англ. — зверь). Бист он тоже Бист и есть. Рассказывают, что парня, который трахнул, а потом бросил его сестру он встретил в темном переулке и рукой вырвал у него язык. Врут или не врут люди, кто его знает, но парня того действительно нашли бездыханным и без языка. Это мне все Билл рассказал. Есть еще Карлсон. Это не прозвище, это фамилия у него такая. Ничем не примечательный парень, только вот озабочен он чересчур сильно, ни одной юбки мимо себя не пропустит. Да, чуть не забыл, все мои дружки — черные. А я белый, если кто позабыл. И прозвали они меня Вайлд. (Wild, англ. — лютый). Почему Вайлд? Ну не знаю, может быть из-за того, что я, когда попали мы в окружение, сорок пять китайцев из своей снайперской винтовки застрелил.
Почему, спросите вы, мы оказались в России, в этом богом забытом Городе. Это из-за жестокого обращения с военнопленными. Озверели, когда Лонга с Биллом убили, и мы увидели их обезображенные тела. Напились с Карлсоном и с Бистом виски. Потом не вспомнил никто, каким образом у нас ножи в руках оказались. В общем, ворвались мы в помещение с китайскими военнопленными и всех до одного перерезали. Дальше — трибунал. Но полковник, который считал нас лучшими солдатами в полку, сотворил какие-то махинации с бумагами, мол орудия убийства не нашли, отпечатков пальцев нет, свидетелей нет. А в те времена в армии всяко могло случиться, такой бардак был, и нас по-тихому отправили сюда, для несения патрульно-постовой службы. В первый же день, как только мы прибыли к новому месту службы, меня настигла страшная весть из Нью-Йорка — умер дед. Я целый месяц на мир смотрел, как сквозь воду. Потом оборвалось внутри нечто, умерла моя душа и я стал каменным истуканом, потому что понял: один я на всем свете, как есть один до конца своих дней.
Ну вот… Забыл я вам рассказать об одной забавной особенности моих черных друзей. Дело все в том, что черная Америка пятьдесят лет подряд слушала одну и ту же, причем с годами совершенно не меняющуюся музыку — рэп. Однообразная, тупая музыка. И это был закон такой, если ты черный — слушаешь рэп. Вкусы белых в моей стране постепенно все же менялись, и во времена моей молодости все слушали телепатический джаз. Но только не я. У меня с десятилетнего возраста был один только кумир, зато на всю жизнь. Это великий Дилан Карлсон и его группа Earth. Что можно сказать об этой музыке? Меня эта музыка завораживает, приземляет, проникает в душу и в конце концов музыка эта становится мной, а я становлюсь этой музыкой. Так понятно? Нет? Тогда я по-другому скажу. Вы когда-нибудь слышали «Rise To Glory»? А «Omens And Portents»? Что и «Coda Maestoso In F (Flat) Minor» не слышали? Тогда мне Вам сложно что-то будет объяснить. Вы сначала послушайте, а потом поговорим. Так вот, каково же было мое удивление, когда, зайдя в казарму, я увидел четверых обдолбанных черных, которые вместо рэпа, слушали на полной громкости «Geometry of murder». Вы что и эту песню не слышали? Тогда вам не понять, почему я остановился в дверях с открытым ртом и смотрел на моих новых черных друзей целый час. «Что, снежок, любишь Карлсона?». Это наконец один из ребят, который давно меня заметил, спросил, после того, как в казарме установилась полная тишина. Это был Карлсон, однофамилец великого Дилана. Он страшно этим гордился. Вы спросите, откуда у черного как уголь парня такая шведская фамилия? «Был у нас в роду один швед лет сто назад, убили его, но фамилия у нас всех теперь такая стала». Вот так коряво и непонятно объяснял нам Карлсон происхождение своей фамилии. Конечно, сдружились мы, на фоне любви к музыке, которую на Земле кроме нас пятерых никто не помнил, не разлей вода.
Кстати, Город в котором мы служили, назывался раньше, ну то есть до оккупации, то ли Нарвой, то ли Псковом. Черт, язык сломаешь, пока эти русские слова выговоришь. Это сейчас он на картах гордо обозначен Город #1918. Все понятно и никакой путаницы. Спросите, откуда я узнал, как Город раньше назывался. Да выпивали мы как-то с местными продажными чиновниками, они нам про это рассказывали. Только я не запомнил, как точно Город раньше назывался, путаются у меня эти названия. Да, а через три месяца нашего пребывания в городе, мы поняли. Что нам кое-чего не хватает. И это кое-что — убийство ни в чем не повинных людей. Привыкли мы на этой необъявленной войне убивать, аж руки чешутся и мозги кипят. Срывы начались. Неправомерные избиения горожан во время патрулирования. Командование отправило нас всех троих к психоаналитику, или психиатру, я точно не понял. И он нам какой-то порошок выписал. Мы его принимать начали. Через месяц наше агрессивное состояние прошло. Мы даже службу начали лучше нести. Только в глаза Карлсону я больше никогда не заглядывал. Потому что, страшно мне было, очень страшно, когда я в глаза ему начинал смотреть.
Развязка быстро наступила. Карлсон приметил как-то зимой одну девушку, монашку. Монастырь тот принадлежал Сложной Церкви. Красива девушка была надо вам сказать. Русые волосы, голубые глаза, маленький носик, большой чувственный рот. И сложена она была никак не хуже Донны Саммер. Это певица такая в прошлом веке была. Сейчас о ней уже никто не помнит. Кроме меня. Для меня певица эта была богиней. Да что там говорить. Вот кем для моего деда была Анджела Дэвис, тем же для меня была Донна Саммер. Я все клипы ее видел. Я влюбился в нее. Я боготворил ее. Я рыдал по ночам, оттого, что умерла эта великая женщина много лет назад. И снилась она мне, не поверите, каждый день, даже на войне, даже после расстрела военнопленных. Но я отвлекся. Поговорим сейчас немного о Карлсоне. В тот день, когда он увидел эту русскую монашку, зрачки у него сузились, стали как гвоздики и больше не расширились никогда. Стал он молчалив, замкнут. Со мной и Бистом перестал совсем разговаривать. Перестал реагировать на наши шутки. А занимался он лишь одним. Фотографировал на неизвестно как приобретенный им фотоаппарат, который мог муху снять на расстоянии трех миль. И выслеживал, охотился, фотографировал ту несчастную монашку. А потом по старинке, вместо того чтобы файлы на компьютер скинуть, он распечатывал фотографии огромными листами и на стену вешал. И часами смотрел на них. И на это черное страшное лицо Карлсона, мы с Бистом уже смотреть не могли. И всегда уходили напиться в соседний кабак. Где мы напивались все-таки и дрались с калмыками. В тот день, нам надо было выезжать патрулировать Город около двух часов пополудни по местному времени. В полдень Карлсон молча и страшно сорвал со стены фотографии своей любимой и порвал их в клочья и убирать не стал. Мы стояли как вкопанные. Когда мы сели в полицейский вездеход, Карлсон спокойно и тихо сказал: «Мы, парни, сейчас с Вами в одно место заедем». Возражать ему у нас не было сил. Хотя я, лично прекрасно понял в какое место мы сейчас заедем и за кем.
И очень я не хотел в это место ехать, потому что в общих чертах представлял, что сейчас случится. Карлсон вел вездеход прямиком к этому женскому монастырю, где жила девушка, которую он хотел до дрожи в коленках. Подъехали медленно и встали недалеко от главных ворот. Та, которую мы ждали, очень скоро вышла из этих ворот. А Карлсон, при виде нее, мгновенно выбежал из вездехода, мгновенно очутился около нее, подхватил, положил на плечи, подбежал к вездеходу, открыл заднюю дверь и бросил на заднее сиденье вездехода. Потом, секунду подумав, со всей силы врезал ей в челюсть. Девушка потеряла сознание. Потом сел в вездеход, неспешно тронулся, закурил сигарету и сказал спокойно: «Сейчас отвезем ее в лес, по разу трахнем, а потом убьем». «А зачем?», — зевая, спросил Бист. «А чтоб не досталась никому, Христова невеста, мать ее», — ответил Карлсон чуть-чуть даже подвывая. Тут я включился: «Ты чего, придурок, мать твою, сдурел совсем? Переклинило окончательно? Кому она может достаться? У них же обет безбрачия и все такое». «Сейчас уже нет. Разрешено сучкам этим из Сложной церкви сейчас и замуж выходить и детей рожать, а то не идет никто сейчас в монахи и в монашки. И их Патриарх такое вот, мать его, постановление постановил на Соборе их очередном», — проявил свою осведомленность Карлсон и добавил, — «видел я жениха ее, целовались. …Смотри Бист, это не полковника ли нашего машина? Да, точно она. Возьми-ка мешок быстро, протяни руку, давай быстрей, и засунь эту чертову сучку в него. А то остановится сейчас, не дай бог, увидит в машине бабу без сознания. Проблемы будут». Бист проворно исполнил просьбу, глаза у него блестели, видимо предстоящее приключение очень его будоражило. Машина полковника на довольно большой скорости проскочила мимо нас. «Я в этом участвовать не буду», — тихо сказал я. «Да ладно тебе, одной больше, одной меньше… С китаянками ведь мы такое регулярно проделывали, и не один раз. Что с тобой, Вайлд?», — сказал Бист, улыбаясь. «Она… Она похожа на Донну Саммер… Правда только фигурой, лицо совсем не похожа…», — как вы уже поняли, это я сказал. «Что, что ты, мать твою сказал на хрен?», — заорал Карлсон, — «Вайлд, у тебя все в порядке с мозгами? Ты отказываешься трахать телку, из-за того, что она похожа на сучку, которая черт знает когда сдохла?» «А ему дед его, наверное, не разрешал белых телок трахать. Говорил, что черных надо телок жарить с пышной шевелюрой», — заржал Бист. И зачем я ему долгими вечерами про свою жизнь подробно-подробно так все рассказал? Но десантный нож у горла Биста меньше чем за десятую долю секунды оказался, Бист среагировать на это не успел. «Еще раз скажешь что-нибудь о моем деде, убью», — это я говорил, но одновременно сцену эту наблюдал как бы со стороны. «Хватит, девочки, не ссорьтесь. Уже почти приехали», — Карлсон поставил точку в нашей с Бистом ссоре.
Мы приехали и остановились действительно на какой-то полянке. Вокруг сосны вековые стоят, не шелохнуться. Я вышел из машины, по привычке с винтовкой, и осмотрел визуально все вокруг. Ничего подозрительного не заметил. Бист выключил в вездеходе всю электронику и связь. Чтобы во время того как будем мы исполнять задуманное нас никто не беспокоил. Карлсон в это время вынул из машины, непонятно как там оказавшийся ковер ручной работы, надо сказать довольно красивый, и расстелил его на снегу. «Эстет хренов, он что не может это сделать с ней в машине, обязательно этот цирк устраивать?», — подумал я. В это время мои обезумевшие дружки начали мешок с девушкой из машины вытаскивать. И хотя в этом не было необходимости, я прислонил винтовку к дереву и бросился им помогать. Да, надо сказать вам, что все это время мы непрерывно смеялись и выкрикивали разные несвязанные друг с другом слова и оживленно жестикулировали. Видимо порошок, который нам выписал доктор-психоаналитик определенный побочный эффект начал давать. Все это вместе означало лишь одно: я полностью включился в процесс и был готов совершить с моими боевыми товарищами очередную мерзость. Я развязал мешок, мы вынули оттуда девушку. Карлсон вынул из ее рта непонятно как оказавшийся там кляп. Я по крайней мере не заметил, чтобы кто-то ей рот закрыл подобным образом. Девушка в голос зарыдала. Карлсон, рыча, начал сдирать с нее одежду и, чтобы девушка не сопротивлялась, влепил ей со всего размаха оплеуху. Да так, что девушка упала на ковер и, потеряв сознание, затихла. А Карлсон, засранец, мать его, начал с себя форму военную снимать, и в итоге оказался совсем голый. И тут Бист сделал совершенно неожиданную вещь, которую, наверное, никто от него не ожидал: он нырнул в вездеход, добрался до микро-центра музыкального и включил на всю мощь песню моего кумира (самую мою любимую, между прочим) — «Coda Maestoso In F (Flat) Minor». Да так включил, что сосны вокруг, по-моему, завибрировали. И тут у меня щелкнуло, что-то в голове, посмотрел я на красотищу эту предзакатную белую вокруг, сердце у меня защемило сильно, как никогда в жизни, и я отчетливо вдруг вспомнил кое-что.
А вспомнил я, что в недрах Упрощенной Церкви есть всего одна Ересь и касается она вот чего: ты никогда не сможешь оказаться на священном берегу реки Ганг в одиночестве, все всегда попадают туда парами. И не подумайте, что это обязательно должны быть мужчина и женщина, которые при жизни очень сильно любили друг друга. Нет. Пол здесь не имеет значения. А что в данной ситуации имеет значение, та Ересь не объясняла. Сказано там было только одно: никто не может попасть на берег Священной Реки Ганг в одиночестве, только парами. Дед вот мой, естественно, хотел попасть туда с Анджелой Дэвис. А я все-таки в нелинейности времени тоже кое-что смыслю. Поэтому я допускал, что могу оказаться там с Донной Саммер и просто молча посидеть на берегу рядом с ней, посмотреть в ее прекрасные глаза и стать через это близко-близко к Богу. Музыка неземная низкочастотная Дилана Карлсона начала сердце мое рвать на части, захотелось упасть в снег и просто заплакать от избытка чувств. А через секунду у меня в голове отчетливо прозвучала мысль: «Сейчас я умру».
И тут на нашем пикнике появился еще один персонаж, по виду обычный русский рабочий, только очень похожий на медвежонка из детской книжки — Винни Пуха, такого маленького толстого смешного медвежонка. Я заулыбался, но когда увидел, что у него находится в руке, мне стало не до смеха. А в руке у него был пистолет-пулемет F-696. Вы спросите, как я с такого расстояния определил, что это за оружие? Да в американской армии нет, наверное, ни одного солдата или офицера, который бы про оружие это, про историю его создания, а также таинственную историю кражи этого оружия и его возвращения, ничего бы не знал. А также легенды о том, что два пистолета-пулемета этих ходят где-то на планете под названием Земля. И ни ЦРУ, ни ФБР, ни военная разведка, как ни стараются найти их не могут. И тут у какого-то русского Ивана в руке находится самое известное и разыскиваемое оружие на земле. «Муляж», — подумал я и решил вот что. «Пальну-ка я из винтовки по этому недоноску, и если у него в руке игрушка, то все решиться наилучшим образом, ну а если вдруг у него в руках настоящая вещь, то аминь, прощайте родственники и здравствуй дедушка». Потому что F-696 очень уж серьезная машина, она как бы с мозгами, глазами и ушами и на все резкие движения реагирует шквальным огнем, даже без участия стрелка, в руках которого данный агрегат находится. Быстро как мог я повернулся и направил свою старенькую (хотя и модернизированную) винтовку М-16 на русского сказочного медвежонка, но выстрелить не успел. Штуковина эта настоящей оказалась, и самое главное, что при стрельбе из нее звуков выстрелов не слышно, и я лишь почувствовал острую боль в позвоночнике и потерял сознание.
Очнулся я, видимо, довольно скоро. Лежал я на правом боку, но ни ногами, ни руками пошевелить не мог. «Парализовало», — подумал я. И самое интересное, что даже моргнуть глазами я не мог, и видел картину, открывшуюся мне, сквозь слезы, как в тумане. А видел я вот что. Товарищи мои боевые были мертвы, даже не бились уже в предсмертных конвульсиях, а Иван-медвежонок подошел к бедной девушке-монашке и выстрелил ей в голову. Зачем он это сделал, я понять никак не мог. Потом на сцене появились еще четверо Иванов с испуганными лицами, о чем-то оживленно поговорили и бросились бежать в сторону Города, стрелок-медвежонок медленно поплелся за ними. Я остался лежать, ожидая скорой и неминуемой смерти. Но я об этом почему-то совсем не горевал, я готовился встретить Донну Саммер на берегу священной реки Ганг. Вдруг перед глазами я увидел чьи-то ноги. Это один Иван зачем-то вернулся. Через секунду я понял зачем. Он подошел сначала к Бисту и снял с него десантные утепленные ботинки, потом подошел к Карлсону и сделал то же самое, потом направился ко мне. «Беги, дурак, тебя же через час поймают, допросят, и просто без суда выстрелят в голову, беги быстрей», — подумал я. Но мой телепатический призыв остался не услышанным. Он подошел ко мне и, судя по всему, тоже начал снимать ботинки, только я этого не почувствовал. Зато увидел, как Карлсон начинает медленно и зло шевелиться, лезет правой рукой во внутренний карман и достает, наконец, что бы вы думали? Правильно, пистолет-пулемет F-696. «Вот и встретились два одиноких сердца», — подумал я. Ведь это же совершенно невероятно, что два последних сохранившихся на Земле экземпляра этого смертоносного оружия, оказывается, все это время находились здесь в этом забытом Богом и людьми Городе. «Как же у Карлсона оружие это оказалось, и как он умудрялся его ото всех так долго прятать, и где», — подумал я, — «мы же практически с ним почти ни на минуту не разлучались». И тут раздался выстрел, что меня чрезвычайно удивило, так как выстрел по всем понятиям, должен был получиться бесшумным. А просто это раненный Бист из последних сил стреляет из обычного офицерского пистолета в Ивана, потом стреляет в голову Карлсону, потом стреляет в голову самому себе. «Бист, мать твою, что ты наделал?» — подумал было я. Но мои мысли прервал Иван, который упал неподалеку от меня, причем так упал, что его лицо оказалось прямо напротив моего, глаза его оказались прямо напротив моих. И вижу, он также, как и я моргнуть не может и у него из глаз, также как у меня текут слезы. Вот так лежим мы, смотрим друг на друга и плачем.
Через секунду я понял, что стою около огромной, чистой, как слеза ребенка, реки, которая величаво и тихо катила свои воды куда-то вдаль. Сверху внимательно смотрит на меня миллиардами звезд бесконечное небо, под ногами моими чистейший и мягкий песок. И от невиданных растений, расположившихся вдоль берега, исходит тончайший аромат. И тишина. Вот она Священная Река Ганг, о которой я столько слышал, которую миллион раз упоминал в молитвах. Вот она непостижимая Якидыкская Вода, которая течет из Источника Всего Сущего. И вот он я, в своем собственном неповрежденном теле, как будто не случилось со мной минуту назад непоправимое. И вот сидит на берегу величественно, самая красивая девушка из всех, когда-либо живших на Планете Земля — Донна Саммер. Сидит и тихо так поет песню. Я чувствую Любовь. Я дослушал эту песню до конца. Она встает, поворачивается ко мне, ослепляет меня светом своих невообразимо красивых глаз и рукой показывает мне идти за ней. А сама опускается на колени, опускает голову пониже к воде (волосы ее прекрасные опускаются под воду) и начинает пить. Я подхожу, ОПУСКАЮСЬ на колени и начинаю пить Якидыкскую Воду из Священной Реки Ганг. Напился досыта и после этого сразу умер.
8 марта 1993 года
Не знаю, как у Вас, а у меня проблемы с девушками есть, вернее, совсем недавно появились. Но не такие, о которых Вы подумали. Таких проблем у меня нет, молодой я еще. Недавно только двадцать семь исполнилось. С девками я вообще-то знакомлюсь легко. Симпатичный я. Глаза, типа карие с зеленым переливом. И волосы… Ну блондин я. И вот, знакомлюсь я подряд, с промежутком, так, в месяц, с тремя обалденными герлами: с Катей, Юлей и Викой. Брюнеткой, блондинкой и рыжей. Красивей и фигуристей, и добрей я девушек не встречал. Батя, правда, сразу, как я ему историю всю эту рассказал, выдал фразу непонятную мне вообще: «Сирены Титана». Чего он имел в виду, я целый час голову себе ломал. Батя у меня умный, институтом целым в советское время руководил, потом выгнали его, сейчас он пьет сильно. Вы спросите, чего ж, если батя твой таким крутым был, ты лох-лохом необразованным остался? Да батя лет двадцать назад слинял от нас с матерью, и ни слуху, ни духу. Мать моя, женщина простая, на заводе всю жизнь проработала и не смогла, вот как-то, дать мне образования приличного. Когда батя два года назад вернулся обратно, мать его приняла сразу. Мне она это так объяснила: «Люблю я его сильно очень, — потом, помолчав, добавила, — и любила, и буду любить». Я, после этих слов, ничего у нее спрашивать больше не стал. Меня возвращение его вполне устраивало. Кстати, странно, но я никогда в разговоре с другими людьми не называл его, ни папой, ни батей, ни по имени-отчеству. Всегда только — «Он», «Его». И с матерью также. Она тоже скажет, например: «Он тебе подарок прислал». Я не переспрашивал, кто это «Он». Всегда было понятно, про кого она говорит.