Да ладно, что-то я Вам все о бате, о матери. Давайте лучше о девках. Красавицы мои. Так я их про себя называл. И никогда не мог думать о какой-нибудь из них по отдельности. Всегда, когда одна вспоминалась, сразу на ум две другие приходили. И имена их начинали в уме перекатываться, жонглироваться. Катя. Юля. Вика. Юля. Вика. Катя. Ох. Сирены Титана мои. Так и я их тоже иногда называл. Теперь о проблеме. Посидели мы тогда с Катей, пивка попили. А Катя — смуглая черноглазая малоросская красавица. С родинкой и косой до попы. Ну, я у нее спрашиваю. А сам пьяный достаточно уже. Ты одна живешь? Она — да одна, квартиру снимаю. Я как бы эту реплику мимо ушей пропустил. Типа, неинтересно мне. Пойдем, провожу. Ты где живешь? Спросил. Она говорит: да тут недалеко. В лифте целоваться начали, да так, что у меня дыхание перехватило, сердце бухать стало и к простате медленно перемещаться. Я радуюсь, предвкушаю веселую ночку с черной сиреной. Вышли из лифта. Она вдруг серьезной такой стала и говорит. Пока, мой милый, до завтра. Я опешил. Как, не зайдем даже кофейку не попьем? У меня подруга сегодня утром из Киева приехала, устала очень, когда я из дома уходила, она мне сказала, что пораньше ляжет спать, не хочу будить ее. Подруга. Вот гадство какое. Гадство! На меня столбняк напал, а Катенька ласково меня к лифту подталкивает, нажимает на кнопку, целует страстно. Как я на улице оказался, я и не понял даже. Пришел домой, громко хлопнув дверью. Услышал из маминой спальни пьяный батин голос: «Чего, не дали?» Ничего не ответил на это и лег спать.
Юля. Блондинка. Как водится, глупенькая, с белой кожей и очень красивыми ногами. Юленька москвичка, поэтому мы с ней не в пивной зал пошли. «Пивной зал» — это так мой папа, родимый, любую пивнушку называл, ну и ко мне что-то это слово привязалось. Мы с ней в кафе зашли, надо сказать в дорогое по моим меркам, даже очень дорогое. И бежевое всё, и стены, и скатерти. Официанты надменные. Я в костюме пришел. Она всегда прилично была одета. Сели заказали по бокалу белого вина. Сидим, пьем. Я стесняюсь, ведь я с интеллигентными девками ни разу еще не общался, в основном с колхозницами да с рабочими (с сиськами). Она, расслабленная такая, разговор со мной о музыке завела. Об «Аквариуме». О БГ каком-то. Спрашивает: нравится ли мне его «Русский альбом»? Потею весь, сижу и понимаю, что все, свидание накрывается или накрылось уже, потому что мычу что-то нечленораздельное, а себя обзываю: «Козлодой, козлодой!» Стоп. Стоп. «Старик Козлодоев», «Два тракториста». Блин. Как же я забыл эти песни детства и юности? Мы же эти песни с моим другом детства Юркой постоянно пели и под портвейн и не очень. Юрка на гитаре, я так орал. И это «Аквариум», точно. Юрка всегда раза по два в день говорил: «Аквариум — моя любимая группа». Но не моя, я всего только две эти песни знал, и всё. Юле я, значит, говорю, что поздний «Аквариум» мне как-то не очень, но ихняя ранняя философия в образе песен про трактористов и бедного отчаявшегося старика мне очень близка и очаровывает меня до сих пор. Откуда я слова такие знаю? Нервничаю, наверно, очень. Вижу, глаза у нее повлажнели, и я понял, что на верном пути. Начал говорить, говорить, говорить. В конце сказал загадочную фразу, непонятно как в мой мозг попавшую, голову на отсечение даю, что не слышал ее никогда. «А вообще рок-н-рол умер». Юля после этой фразы взяла меня за руку и не отпускала до конца вечера. Видите, девчонок я очаровывать умею. Но еще мне было известно, что Юлькины родители неделю назад уехали в санаторий, и дома у нее никого нет. Я с белой сиреной моей мысленно уже в объятиях жарких. Быстро счет. Оплатил. Оделись. В такси. Я её поцеловать не могу. Стесняюсь. Думаю, ладно, в квартире уже. У двери говорит: «Ладно, пока». Я опешил, у меня губы затряслись, слезы из глаз. Она это увидела и говорит про подругу, которая вчера приехала из Петербурга, но через три дня уедет, и Юлька не предупредила ее, что не одна вернется домой. Я пячусь к лифту, она меня цепкой ручкой за рукав хвать и целует влажно в щечку. Дверью, когда домой пришел, я в ту ночь не хлопал, очень аккуратно прикрыл. У Юли еще прическа короткая, очень красивая.
— Вик, а у Вас в архангельской области все девушки такие рыжие и красивые?
— Все. Все. Налей еще.
— Такой прелестнице непременно. Возьми колбаску или огурчики. Вот еще грибочки, мать сама собирала и солила. Опята. Какая ты все-таки прекрасная!
— Саш, отстань, дай поесть.
— Я хочу выпить за самую лучшую девчонку Вселенной. Хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы именно я сделал тебя счастливой. Хочу быть до конца жизни с тобой. Дай поцелую.
— Балабол. Сашка, а ты давно в Москве живешь?
— Да всю жизнь. Двадцать семь лет.
— Повезло тебе.
— Да ладно, чего повезло. Обычно всё.
— Ты у нас в Вельске не был никогда. У нас зимой тоска такая. Все парни пьяные, дерутся. Единственные приличные кто, так это бандиты местные. Но они, или женатые, или в тюрьме сидят.
— Безрадостная картина. Выпьем?
— Выпьем.
— Вик, выходи за меня замуж.
— Ха-ха. Сашка, Сашка. Напился ты, похоже, совсем сильно. Ну, начерта я тебе нужна? Ты же обо мне ничего не знаешь. Кто я, чего я? Где работаю?
— Расскажи, Викочка. Кто ты? Где работаешь? Ик.
— Вон икаешь уже. Пойду я.
— Я провожу. Ты где живешь? А давай переместимся к тебе? А то скоро мать с работы придет. Она не очень сильно любит, когда я здесь выпиваю с кем-нибудь.
— Я же здесь недалеко от тебя, я же говорила. Мы с подругой на улице Широкой квартиру снимаем. С Люськой. Я же говорила тебе.
— С подругой? С Люськой?
— Саш, ты чего плачешь-то? Да что ж ты слабенький такой? Ведь всего две бутылки выпили с тобой? Ну, навзрыд, навзрыд. Давай-ка я тебя в кроватку уложу. Вот рубашечку снимем, штанишки. Вот одеяльцем накроем. Спи.
— Вик, а ты «Аквариум» любишь?
— Нет, Саш. У меня только кошка была. Пока. Спи.
Вика громко хлопнула дверью.
Папа пришел с работы и видит: сижу я пьяный, как индеец, плачу. Ну, он и говорит: «Слушай, сходи завтра к Таньке. Она точно даст». Танька. Боевая подруга пехоты. Моя, то есть, непостоянная подруга. И первая, кстати, вообще женщина в моей жизни. Я её уже лет десять знаю. У нее ребенок уже. Дочка. Четыре года. Не от меня. Сейчас у матери ее живет. Раньше Танька была, ух. Дух захватывало. Она, когда мы с ней, я помню, (а она в шортиках и в футболочке) на озеро шли, глаз оторвать нельзя было. Ее, конечно, Ксюха, дочь, испортила. После родов тело дряблое стало, складки на животе, сиськи обвисли. Но я ничего, хожу к ней периодически, раз в месяц, может, или реже. Беру водки, пива, закуски и к ней. Выпиваем, а потом занимаемся всем этим романтическим, можно сказать, безобразием. У нее квартира двухкомнатная. «Танюх, я к тебе завтра приду — Приходи». После этого короткого телефонного звонка, я лег спать, и снилась мне Мерелин Монро, которая летала на метле, хохотала и говорила: «Хочешь, познакомлю тебя со своей подругой?». Я в ответ: «А кто твоя подруга?». А она тихо так и печально отвечает: «Смерть».
Наутро, а утро выдалось прекрасное, небо хрустальное аж. Наутро, значит, похмелье, конечно, мучит, я бутылку пива из трех заначенных батей в холодильнике, выпил и звоню Таньке, а она трубку не берет, дрыхнет, наверное. Я побрился, душ принял. Выпил с проснувшимся и трясущимся мелкой дрожью отцом по соточке, потом допили мы с ним пиво. Я вышел на балкон покурить. «Мальборо», кстати. А чего, благосостояние позволяет. Я работаю, между прочим, на фирме, которая бухлом и сигаретами оптом торгует. Менеджером работаю. Спирт «Рояль», ликеры «Кантори», водка «Барензигель» и весь набор доступных сигарет. ТОО «Алиса». Может быть слышали? Так наша фирма называется. Располагаемся мы в полуподвальном помещении. Двери железные, штуки три. Три охранника с ружьями и в бронежилетах. А чего? К нам деньги знаете, как носят? Чемоданами. Да и на окнах решетки в палец толщиной. Начальник наш на БМВ самом последнем ездит. Солидный такой, крупный парень, в очках, мне ровесник. Не злой, зарплату вовремя платит и с премиями не обманывает. Но есть у него один недостаток, как со вчера пережрет, так утром всех вызывает и пишет всем новые должностные инструкции, и все с криками, все с матом. А пережирает он, как известно, через день. Ну да чего это я о работе. День-то сегодня какой. Солнце, седьмое марта, завтра праздник. Сегодня с Танькой оторвусь. Завтра — с кем-нибудь из сирен. Правда, про сирен я что-то нехорошее читал в детстве, ну, типа, что убивают они всех мореплавателей, а перед тем как убить заманивают к себе сладкими песнями. Вот такие дела.
«Пап, ликер пить будешь?». Это я кричу, а сам думаю, что выпить то выпьем, это только если они с мамой мою заначку не нашли раньше. Метнулся к шкафу, порылся в коробках разных, где обувь лежит и нашел-таки бутылочку желанную. «Кантори» «Курасао». Самая дрянь из всего нашего продукта. Я все пил из того, что продаю. Даже шампанское «Ив Роше». Говорят, ликеры эти, в Германии, евреи, бежавшие из Советского Союза, на заводах разливают. Смешивают спирт, воду и сиропы. Вот из этой адской смеси делают они свое жуткое пойло. А мы пьем. Из чего они это «Курасао» делают, я точно понять не могу. На цвет голубое или синее. Я в цветах не разбираюсь, я — дальтоник. Оттенки цветовые различить вообще не могу. А на вкус, пойло это, вообще ничего не понять. Но противное. Мы с папой быстренько все уговорили, практически в два присеста за пять минут. Настроение еще лучше стало. Мир четкость такую приобрел нереальную, а мысли наоборот, расплывчатость. Пошел еще покурил. Таньке позвонил, договорились встретиться с ней около магазина круглосуточного. Вышел из подъезда расслабленный, в меховой шапке, волны какие-то алкогольные меня еще изнутри догоняли и закручивали как бы в танце. Увидел Таньку (какая же красивая). Зашли в магазин, я хотел водки купить, нарезок всяких разных, огурчиков маринованных, сока томатного, пива. А Танька и говорит, не надо, мол, давай пивка купим, орешков и пока на улице погода хорошая постоим, попьем. А потом водки купим. Вышли из магазина, а там, на улице, какой-то мужик из пистолета по воронам стреляет, пьяный в дугу. Я думал сначала настоящий пистолет у него, а потом ветер в нашу сторону подул, понял — из газового стреляет. Пошли мы на лавочку. Начали пиво пить. А пиво мы всегда пили особенное. «Экю» называется. Крепкое. Тринадцать алкогольных градусов. Крепче сухого вина. Три банки выпил — и все, можно отдыхать. Ощущение, когда пьешь такое, будто в пиво это водки налили. Короче — «ерш».
«Танюхер, а чего мы стоим, мерзнем, как бедные родственники, — это я уже пьяный сказал. Пьяный сильно, после четырех «Экю» и всего того, что с утра самого пил, — пойдем в коечку, солнышко мое». Танюха так долго мне в глаза смотрела, будто зависла, как программа в компьютере. «Пойдем, водки выпьем, чекушку возьмем, — заискивающе сказала она. Пошли, купили и закуски еще, и я к подъезду ее направляюсь. «Сань, погоди, давай на улице еще постоим», — эхом донеслось до меня. «Какой постоим, я уже стоять не могу, шатаюсь-падаю». «Сашкин, ну нельзя сейчас ко мне, — как бы издалека голос Танин до меня долетел, — у меня Маринка. Ты не видел ее никогда. Она подруга моя давнишняя. Её хахаль выгнал из квартиры и фингал поставил под глаз. Некуда ей пока идти. Мать не пускает, сестра с мужем тоже приютить отказались. Поживет у меня с недельку, а потом…». «Да я-то как помешаю, — ошарашенный спрашиваю, — посидим, выпьем, закусим. У тебя квартира двухкомнатная, она в одной комнате спать ляжет, мы в другой». «Пьяная она, к тебе приставать начнет, а я тогда ей второй фингал поставлю», — улыбаясь, она мне говорит. «Нет там у тебя никакой подруги, врешь ты…», — вырвалось у меня. Танька пожала плечами: «Да пошли ко мне, не проблема, чего-то ты так переживаешь, вспотел аж». «Но я тебя предупредила», — с угрозой так прошипела и как змея головой дернула. Мы с ней пошли к подъезду, она отстала, за мной идет, а мне что-то так неуютно от этого стало, так страшно. Я оглядываться начал, смотрю в глаза ее, а глаза у нее, по-моему, черные как угли стали и по всему глазу разлились, белков не видно. Вошли в подъезд, а там темно, свет выключили. Когда дверь входная закрылась, у меня чего-то со зрением произошло, ничего не вижу на ощупь к лифту подошел, а когда в лифт сели, зрение возвращаться начало, и образ Танькин какой-то демонический проступать начал. Я сразу протрезвел. Из лифта вышли, я остановился, как вкопанный, а она подошла к двери, ключом ее открывает. И тут я с ужасом подумал: «Подруга». И представилось мне, что стоит такая женщина, отчего-то очень похожая на Нону Мордюкову с ножом в руке. Нет не с ножом, а с мачете. И фингал под глазом. И меня ждет. Убить хочет. Таня уже дверь открыла и жестом меня приглашает войти, но дверной проем прикрывает, что там творится не видно. Я в панике ей говорю, что пойду, пожалуй, что права она, помешаю я им, что через неделю тогда уж… И пулей слетел с лестницы и с силой толкнул входную дверь. И хлопнул очень сильно нашей квартирной дверью.
— Если уж, сынок, тебе и Танька не дала, то дела твои плохи, помрешь, наверное, скоро.