— Браво, Махмуд! Как ты думаешь, кто он?
— Не знаю, может Бог. Точно не знаю. Не стараюсь ответить на этот вопрос. Больно мне думать об этом. Понимаешь?
— Понимаю. Но возникает следующая часть вопроса. Если он Бог, то как я вообще могу до него добраться? И как это добраться? И что значит я?
— Слушай. Не надо, не подбрасывай мне это. Итак бошка трещит. Отстань. Положи трубку. Хочешь, можешь объяснить, но я все равно не пойму. В прошлый раз не понял.
— Я сам не понимаю. Вроде некоторое время назад я сам был Махмудом, потом недолго был им. Теперь вроде стал собой. Сбивчиво все. У самого голова болит. Пачка сигарет понять не помогает. А бухать как ты, старый, я не могу. Панкреатит. Знаешь, что это такое?
— Это когда все внутри гниет?
— Не угадал. Но играл. Но… Хватит может? Я тоже женские голоса иногда слышу. Но это в наушниках. Это объяснимо. Твой, вот, случай, гораздо более запущенный. Я с тобой разговариваю, чтобы понять что-то. Не знаю. Мне эти разговоры с тобой более важны, чем тебе. Понимаешь? Завершать надо эти разговоры. Все равно ничего это не изменит. Контекст всего этого узла текстового был задан 23 февраля. Понимаешь? Мне теперь из него не выйти, все, порочный круг, с одной стороны. Но с другой стороны, мне в этом скелете дают много свободы. Я любое мясо могу на этот скелет нарастить. Главное, чтобы конструкция выдержала. Пока выдерживает. Но что произойдет по ходу дальнейшего наращивания мяса, я не знаю. Но вариантов других нет, надо закончить эту работу. Для меня этот текст — вызов определенный. Оборвалась мысль. Я таким образом через этот разговор с тобой, больше ничего не выражу. Отбой. Да. Напоследок, хочу сообщить тебе. Та песня, которая так громко играет у соседа твоего снизу. Ее поет певица такая — Донна Саммер. И называется она. I feel love.
— Да мне пох. й, — сказал Махмуд и повесил трубку.
Ненавижу, когда он мне звонит. Нагородит слов заумных. Вроде чего-то сказал, а вроде и ничего не сказал. И какое он имеет отношение ко мне? Откуда он все про меня знает? То есть абсолютно все. Ладно про меня. Он и про того, кто играет на Виоле Да Гамба знает, хотя я вообще никому ни слова, ни полунамека… Загадка загадок. Выпью еще. Хорошо. Пиво густое заполняет мой желудок. Это успокаивает, усыпляет. А коньяк будоражит, побуждает на необдуманные действия. Вот сейчас выйду на балкон в чем мать родила. Взбудоражу район видом свой пиписьки старческой. И начну псалмы петь. Да такие, которые сам и придумал. Мелодии тексты. Снимаю рубашку, снимаю брюки, снимаю носки, снимаю трусы.
Псалм №1. О, ты, ниже в речи ходящий буквенный взор отводя под страхом собственной смерти. О, кто разговор уводит от заданной господом цели? Нам незачем вещие сны о ботинках судьбы и признаться в надежде. Где закончатся все не однажды рожденные песни.
Я стою на балконе с иконой, голый, несу весь этот бред почему? Почему нет страха, что меня просто и тихо сдадут в психушку. И не поможет, что я ветеран. И не поможет, что я орденоносец. И не поможет то, что сегодня Девятое мая. День победы. За что мы кровь свою проливали реками? Я вас спрашиваю, христопродавцы. За что воевали? Я вас спрашиваю. А вы там, что щенки малолетние над дедом подшучиваете? Нет уважения к старшим. А вы знаете кто я? Я — моя дочь! Я — мой внук! Я — моя жена! Я есть все! Я есьм первый и есьм последний! Народ под балконом собрался, пальцами тычут в меня. Смеются. Рожи отвратительные, тупые, некрасивые. Души… А нету у вас души. Вот поэтому с вами можно делать все что угодно. Вот поэтому над вами можно любого начальника поставить. Хоть пьяницу, хоть вора. Потому что сами вы пьяницы и воры. Вам, можно сказать, дали охранять самую святую землю на всей Земле — Русь. А вы загадили и растащили ее. На цитаты. Ха-ха. Шутка. Сейчас спущусь к вам. Эй, засранец на втором этаже! Включай свою сатанинскую музыку. (Но кто-то умный во мне сделал следующую вещь — поставил растяжку партизанскую с гранатой в комнате, как учили). Последний советский христианский воин идет на свой последний и решительный бой языческий с ворогами. Трепещите бесы. Открыл дверь. Вышел. Пальцы ног ощущают холод от бетонных ступеней лестницы. Камушки на полу мешают ходить. Больно. Дверь на втором этаже открылась. Тетка какая-то испугано выглянула, но увидела меня и тут же захлопнула дверь. А почему она вообще выглянула? Да потому что я начал петь свой второй псалм.
Псалм №2. Иисус Христос красной звездой вместе с Лениным святым и Буденным распрогнали распроклятых врагов со святой земли СССР. Дева Мария вместе со Сталиным белой лебедкой и черным вороном, крыльями своими закрывают наше небо чистое над Москвой. Вот так Вот так так Картера убей. Вот так. Вот так так. Рейгана спали. Мы видим над собой…
Дверь открылась, и я вышел на улицу. Всех как ветром сдуло. Чего они испугались? Немощного старика? Нет, взгляда моего безумного и строгого испугались. Испугались, что испепелю я их взглядом своим прямым, сильным и честным. А дети не испугались. Дети радостно пошли за мной. Дети чувствуют правду, как она есть. А правда она во мне. В старике, которого бросила его Родина, но не бросила Богородица, которая сейчас корчит мне страшные рожи на своей иконе, которую я держу в руках. А странно ведь. Ведь пока она была не живая, икона, то есть, на ней был изображен Николай Угодник. Негодник. Как же ты вдруг поменялся местами с Матерью Бога. Что же ты сделал такого противозаконного? Я вот при всем своем сумасшедшем желании, ну никак не могу стать женщиной. А ты стал. Матерью всего сущего. Музыкой, который поймал в свою Виолу, вездесущий бородатый старик, который и является отцом всего сущего. А прикидывается, что не при делах. А-я-яй, старик. Ну-ка выходи померимся силами. Посмотрим у кого больше. Что ты можешь мне доказать? Как ты можешь меня прищучить? Лишить меня жизни? Да разве ж это жизнь была? И прошла, поганая, за секунду. Как будто сидел, сидел я перед телевизором. Смотрел, смотрел. А потом электричество кончилось. И кто-то грозный сказал. Все, кина не будет. Кончилось и мое кино. Сердцем чую. Кинопленка шуршит уже в холостую. На экране чернота. И зрители немногочисленные расходятся, чтобы пойти посмотреть еще что-то точно такое же, но в высшей степени неинтересное. А что мне-то делать? Несущемуся с огромной скоростью к своему бесславному концу в виде закольцованного сна про лейтенанта милиции, который зло и бешено взглянув мне в глаза, вынимает табельный пистолет и стреляет мне прямо в голову и рассыпаются звезды! И расширяются Галактики! И гибнут, и возрождаются Вселенные! И что? От грандиозности всего этого дух у вас что ли захватывает? И долго вы еще будете пялиться на это на все. Режиссер еще и не такое вам покажет, а писатель этот не то еще вам напишет. А старик на Виоле и не такое вам еще сыграет. И все красочней, все интересней, все техничней. Мир становится все идеальнее и идеальнее. И вот почти и нечего будет там менять. Стоп. Остановка. Все ясно, все понятно. Я знаю все. Мне нечего больше узнавать. Я охватил своим существованием всю Вселенную. Я стал бесконечностью. Движение стало покоем. Развитие стало невозможно. Вся изначальная пустотность стала бесконечной плотностью и насыщенностью. И остановка эта вдруг стала на физическом уровне проявляться совершенно на невероятном атомарном, молекулярном, элементарном уровне. Связи стали разрушаться, центростремительные силы стали центробежными. И наступила пустота. Та самая самоосознающая всепроникающая пустотность, которая заеб. ла всех. Не могу больше. Слушайте псалм 3 и уходите.
Псалм 3. А не одевайте мне наручники. Не бейте в лицо кулаком. А не пинайте в пах сапогом. А то стану богом. И не подам вам убогим. А жизнь так и не понята многим. Заставим вас кричать и плакать. Бл.. Бл.. Бл..
Послушайте. Вот вы, когда стреляете в головы разным людям, Вы, вообще, что кому хотите доказать?
12 июня 1978 года
Когда в двенадцать лет ты вдруг узнаешь, что скоро от рака умрет твоя мать, жизнь останавливается. Именно так я вспоминаю этот день сейчас, тридцать лет спустя. Я стоял, ошалев и остановив какую-то незначительную мысль в своей пустой, на тот момент, голове. А врач все говорил и говорил, все подгонял и подгонял свои эмоции слюной, которая вылетала у него изо рта. Он поддерживал себя все сильнее в своей подлости. Подло так говорить, что умрет твоя мать, что четвертая стадия, что операция невозможна. Где же Вы раньше были, ведь взрослые люди? У всех высшее образование, а в вопросах собственного здоровья, настолько беспечны, насколько это вообще возможно. Стыдно товарищи. Доктор, а может быть это не все? Вы же понимаете, вы же своими словами без ножа меня режете. У меня Вовка еще маленький. Как же он без меня? Отца у нас нет. Мать посмотрела на меня глазами, полными слез. Голубушка. Я профессионал. И вы сами попросили не врать. На ранних стадиях, мы можем еще из милосердия врать. Но сейчас — простите… Сколько мне осталось? Меньше месяца. Она опустилась на колени и завыла, страшно, натужно. У меня эта сцена до сих пор стоит перед глазами. Коридор больницы, пол деревянный блестящий. Полумрак. И доктор пытается поднять с колен упирающуюся мать. Я не мог плакать, я не понимал, совсем не понимал, что происходит, о чем они говорят. Для меня смерти еще не существует. Пока еще не существует. Я думаю о том, как посмотрю сегодня мультики. О солдатиках и о Людкиных коленках. Хотя на самом деле я, похоже, не о чем таком не думал, а просто тяготился этой ужасной картиной. Упирающаяся мать, доктор, у которого в глазах ни капли сострадания, а только голый профессиональный интерес. Когда мы пришли домой, оставалось еще не так много времени до того момента, как моя жизнь и жизнь моей матери покатится под откос. Мать сходила за водкой. Причем купила она три бутылки. Открыла одну, налила полный стакан и начала пить водку, как воду. Мелкими глотками, иногда большими. Но, не испытывая никаких неприятностей от вкуса водки. Она выпила две бутылки безо всякой закуски. Потом разделась догола и стала показывать на свои груди, смеяться и рассказывать, как их отрежут. Но мои сиськи будут уже не я. Такая фраза устроила бы вашу неокрепшую детскую душу? Я выбежал из подъезда и дал затрещину Димке, мирно прогуливающемуся соседскому мальчонке, еврейскому, как мы все думали, мальчику. Он заплакал, а я побежал дальше, запивать свое горе шипучкой, которую я разводил в стаканчике газировки из автоматов газированной воды за одну копейку. Деньги у меня всегда водились. Меня год назад до этих событий, парень из параллельного класса, Вовчик, научил по карманам мелочь тырить и у младшеклассников отбирать. Вовчик сам из Тамбова. У них там все такие. Отмороженные. Он по школе ходит с велосипедной цепью. Попробуй, откажи такому. Откажи что? Кстати. Не помню, что говорил только что. Вот так всегда. Как только вспоминаю то время и все, что с ним связано, мысли мелькать, вроде, начинают, а что они обозначают, я не знаю. Не помню. После шипучки отпустило. Прекратил душить мое горло стыд. И здесь я увидел Серегу Иванова, моего друга, драчуна и вора. Нет, мы все пионеры были. Конечно. И вот сейчас два пионера пойдут за угол курить сигареты «Космос», кислые и некрепкие. Привет — привет. Ты чего такой грустный? Да так, вроде все нормально. У меня, знаешь ли, мать скоро умрет. Затягиваемся, выпускаем дым, молчим. Не повезло тебе, в детдом отдадут. А там порядки, сам знаешь какие, как в тюрьме. Вот. Покурили, помолчали. Вспомнили пионерский лагерь. Вспомнили с ним этих отмороженных детдомовских, которые дрались, как взрослые мужики — насмерть. Их все боялись, даже деревенские, которые толпами приходили к нам на танцы, и называть их «деревенскими» категорически не рекомендовалось. Называть их следовало только так — «местные». Хотя сами они были никакие не местные, а жили себе спокойно в Москве. Например, в Тушино. И не дай бог такому «деревенскому» встретиться с нами в Кузьминках. Или еще где… Ну бред ведь несу. Никто не собирался с ними встречаться нигде. А в пионерском лагере этих длинноволосых злых ублюдков мы боялись. Детдом не подарок, это точно. Не знаю, стоило ли сравнивать его с тюрьмой. Может и не стоило. Но, ни туда, ни туда не хотелось. Ни в тюрьму, ни в детдом. Хотя, если я правильно помню, в то время в двенадцать лет и невозможно попасть было в тюрьму. Частичная уголовная ответственность не наступала еще. Попрощался я с Серегой и пошел бродить по улицам района. Тополиный пух вовсю летает, ложным снегом землю покрывает. И во всем ложь. В материной болезни, во мне, в мире. В стране нашей, в Советском Союзе. В пионерии. Я иду и плачу, слезы из глаз, тополиный пух в глаза. Мрачно на душе, внутри тела такое гудение басовое, будто я труба водопроводная или иду и гудю, как жук, или гужу. А я знаю, кто был причиной материной болезни. Боря. Боря Косорукий. Председатель парткома и алкоголик. Но тихий. Положение громко ему не позволяло пить. Боря Косорукий на самом деле был косоруким. Одна рука у него была длиннее другой. Кисти у него на левой руке не было. Во время героического труда с похмелья на благо Родины у фрезерного станка случилось это несчастье. Оторвало Боре кисть. Но он получил взамен две выгодные вещи. Получил инвалидность и пошел вверх по партийной линии. Так как правая рука у него работала, и бумажки он подписывать мог, а также указывать красиво путь к победе коммунизма. К тому же стакан в его правую руку ложился почти полностью и не был практически виден. Так что стакан он опрокидывал в свою луженую глотку быстро и незаметно. На мать мою он положил глаз давно, лет десять назад и добивался ее упорно и прямолинейно, в основном обливая грязью моего отца — Михаила. Плешивого и говорливого хохла. Что-то я неуважительно об отце. Но уважительно говорить о человеке, который провернул какую-то беспрецедентную, по тем временам, аферу и сбежал из Москвы, по слухам, в Крым, а потом и вовсе из страны, за какие-то сумасшедшие деньги, я не могу. Да бог с ним, с отцом Михаилом. Он остался в нашей с матерью памяти, веселым болтуном, хотя материальное положение наше стало хуже, так как мать сразу же после этого случая уволили с престижной работы и засунули в какую-то дыру на мизерную зарплату. Но ничего, нам хватало. Боря прилепился к нам, как клещ, хотя и брать с нас особо было нечего, квартира двухкомнатная маленькая. Но он прилепился к матери, женщине большой, красивой и неистовой. Он ухаживал, говорят, за ней года четыре еще при отце, а потом, когда отец сбежал, она через полгода пустила в дом Борю и они даже расписались. Все было официально. Правда, последние четыре года Боря безбожно пил, чудил. Рассказывал какие-то небылицы о том, как его кто-то там ограбил и отобрал все деньги. По партийной линии, как это не странно, это не мешало ему продвигаться абсолютно. И зарплата его неуклонно росла, и привилегии увеличивались, что не мешало ему полностью практически обобрать мою мать, пропив все золото, хрусталь и даже дореволюционный фарфор. К началу семьдесят восьмого года у нас ничего не было. Мы с ней были голенькие как птички. На тихие упреки матери он реагировал примерно так:
— Раиса, ты зря это так. Несправедливы твои речи. И по фактической части, по доказательной части у тебя пробел налицо. Наш бюджет трещит по швам. И так сказать, чтобы не позволить тебе, себе и Вовке уронить уровень нашего душевого потребления ниже статистического, я и снес эти серьги (этот хрусталь, эти тарелки императорского фарфорового завода, нужное подчеркнуть) в ломбард. Но в ломбарде меня обманули, ломанули мне куклу, суки. Прости родная, прости любимая. Раиса. Честью клянусь в последний раз.
И так и далее. Редкостный был мерзавец. А еще часто рассказывал, что отсылает деньги своей дочке Тане от первого брака. Мне кажется врал, а проверить это возможности не было, ибо паспорт свой он всегда прятал. Последний раз я помню его дико торжественным. Белая горячка уже захватила власть над его организмом. Он сидел в большой комнате за столом, уставился на мать, как в телекамеру, и зарядил довольно долгий монолог минут на двадцать. Он называл мать, то Раечкой, то обращался к ней во множественном числе, «дорогие товарищи». Вообще вел себя странно и трогательно. Под конец заплакал, обнял мать, поцеловал и вышел из комнаты. В руках у него был довольно большой чемодан. У самой двери обернулся, строго посмотрел на меня и сказал: «Один ты теперь у нее остался, Владимир. Смотри, береги мать. Ведь мать и Родина — это, зачастую, синонимы». И выбежал из нашей квартиры, рыдая. А еще он любил дирижировать оркестрами. Не настоящими, конечно, а теми, что показывают по телевизору. Напивался пьян и, пошатываясь, начинал ими дирижировать очень артистично и эмоционально. Пританцовывая и подпевая. Тааа-ла-да-да ла-да-ди-да-да-да. И так далее. Смотреть на это без слез было нельзя, и мы с матерью дружно плакали и смеялись одновременно. Борька, ирод безрукий, шептала мать. А он, все более и более заводясь от музыки, уже топал ногами по полу и неистово махал руками. Дирижерскую палочку взять ему в голову такая мысль не приходила. Один раз он в запале разбил люстру хрустальную, оставшуюся от дедушки Ленина. Это моя личная детская шутка. Потому как никто не знал, как звали дедушку Ленина. Как звали папу Ленина, все знали. Как звали братьев и сестер Ленина, тоже знали все. Даже как звали жену Ленина, Надежду Константиновну, знали все. Но никто и никогда не помнил, как звали дедушку Ленина. Хотя выяснить это не составляло никакого труда, потому что во всех учебниках папу Ленина называли исключительно по имени-отчеству. Причем здесь люстра? Она старая, дореволюционная была и вполне по возрасту своему могла принадлежать дедушке Ленина. Ха-ха-ха. Это я все маме рассказал лет в восемь, заливаясь непосредственным детским смехом. А мама сказала, во-первых, не смешно, во-вторых, если ты когда-либо расскажешь кому-либо эту историю, у нас могут быть неприятности. Хотя сейчас и не тридцать седьмой год. Я проникся, но совершенно не помнил, что же такого произошло и происходило в тридцать седьмом году. Боря, кстати, когда выбегал из нашей квартиры в последний раз, зацепился своим белым плащом за гвоздь и порвал плащ. Еще Боря прятался у нас дома после своих пьяных похождений, он ведь не помнил ничего, что делал вчера, и ему, почему-то, казалось, что он вчера или дрался, или даже кого-то убил. Он лежал в одежде на кровати и закрывался одеялом с головой. И вот он лежит на кровати, ссыт, говоря по-простому. И ежесекундно обмирает, умирает. Ему все хуже и хуже. Давление все выше и выше. Вот уже и рыдает. Мать его пытается успокоить. Но все тщетно. Казалось итог — смерть. Но тут его находит его секретарь парторганизации или как там у них принято называться, штурмбанфюрер, короче. Садится около кровати, заставляет принять холодный, может быть даже ледяной душ. Похмеляет принесенной бутылкой водки. Спрашивает у матери, нет ли у нас рассолу. Наливает ему стакан водки, заставляет выпить стакан рассолу и, трясущегося, уводит. Боря начал гвоздь вынимать из своего плаща, но еще более запутывается, видит, что я вижу, нервничает, психует, начинает рвать что есть силы плащ. А еще я застал его напротив телевизора. Он смотрел выступление Генерального секретаря нашей партии и копировал, передразнивал его. Его, человека, которому я всегда непроизвольно хотел отдать пионерский салют. Я от зрелища кощунства такого затрясся от возмущения, смеха и страха одновременно. А Боря не увидел меня, сидит, копирует повадки бога нашего. Причмокивает, гыкает, бровями водит и говорит так, как будто он ест кашу манную. Дорогие товарищи! В прошлую пятилетку наш героический народ… Я заржал. Борис посмотрел на меня злобно и погрозил кулаком. Левой руки, самое смешное. Правая рука была занята стаканом. Самое интересное, лично я думаю, что стакан был в его правой руке всегда. Он выпил и погнался за мной, шуточно угрожая убить. Хорошо, мать пришла, а то думаю, туго бы мне пришлось. Потому что один раз Боря пьяный, когда мы с ним были дома одни, поймал меня, снял с меня штаны и сделал очень больно. Очень долго делал мне больно. И стыдно. А потом сказал, что если я кому расскажу, то он меня отведет на стройку и там зальет бетоном. Я не рассказал. Боря разорвал плащ, снял его, намотал на левую руку и исчез из моей жизни навсегда. Ходили слухи, что его отправили на пенсию, и он уехал из нашего города. Тем же вечером и уехал. Был у него билет, я думаю, заранее куплен. Мать мне сказала, а я тупо смотрел на открытую дверь, на кусочек белой материи, оставшейся на гвозде. Мать сказала, ну вот, Вовик, теперь ты главный мужчина в семье. Я отметил это дело, своровав у Раисы рубль и купив на него пиво, которое распили нашей, начавшей зарождаться компанией. Я, Серега, Димка, Серега, Димка. Я вожаком стал и вот почему. У меня деньги завелись. И никогда с тех пор не кончались, как я стал в нашей маленькой семье единственным мужчиной. У меня была Раиса. И я знал, что теперь она в моей полной власти. И так теперь будет всегда. Но болезнь у матери завелась из-за Бориса. Это точно. Она переживала его уход, нервничала, плакала, иногда пила водку. Говорила, что никогда у нее больше не будет мужчины. Но я ведь у нее есть. Я есть? И были попытки. Ходил тут один лысый Геннадий. Еще при Борисе. Был даже момент, это я правда плохо помню, мать рассказывала. Был момент, короче, когда она выбирала между Геннадием и Борисом. И вроде в ее голове побеждал даже Геннадий. Но Борис вцепился мертвой хваткой в мать. Начал дарить подарки. Приносить в семью много денег, вывез нас на море. Подлизывался подлец, мол Раечка, Раечка, единственная любимая. И Геннадию был дан от ворот поворот. Даже не мать сказала это ему, а сам Борис. Встретились они и поговорили, якобы по-мужски. И Гена все понял и сам ушел. Рая считала на тот момент, как она эту историю рассказывала, что Борис денег ему еще дал, для убедительности своих слов. Борис был не прав. Это я сейчас уже спустя много лет понимаю. Но рассказ не об этом. А о том дне, когда я спас Раису от смерти, от окончательного разложения и распада жизненного. Не больше и не меньше. И я не сошел в этот мир с той детской фотографии, где я иду в первый класс маленький, запуганный с букетом огромных цветов, непонятно кому подаренных впоследствии. И рядом мой одноклассник Сашка. Да, я тогда ужасно относился к своей матери. Потребительски. Как к товару. Как к источнику всех земных благ. Как к обслуживающему персоналу. Я не любил ее тогда. Я никого не любил тогда. Даже себя. Даже девчонки мне не нравились. Я не ходил на все эти бесконечные огоньки, устраиваемые нашей толстой училкой из-за того, что ее личная жизнь была разрушена и никогда больше не склеится, несмотря на то, что в СССР всех принудительно женили на всех. Я, по крайней мере, так считал. Но один раз я все же попал на такой огонек, где под песню Донны Саммер «Я чувствую любовь», я познал наслаждение космосом, наслаждение одиночеством, несмотря на то что все безвкусно и по рабоче-крестьянски извивались, кривлялись и корчились, «ай фил лов» — завывала Донна. И космос, космос. Музыка. Музыка. Синтезаторы, космические. Девчонка Ленка с красивыми сиськами. Ноги у нее идеальные, это я сейчас так бы подумал, тридцать лет спустя. Хоть бы у меня хватило смелости пригласить ее на танец медленный. На следующий. А то я уже три пропустил, а танцульки скоро закончатся. И ее три раза приглашал вместо меня Игорек, самый сильный в нашем классе. И он меня, если что, при ней побьет и тогда позор на всю жизнь. А мне отчего-то стыдно за мое тело. Маленькое, щуплое, нетренированное. Я вот-вот заплачу, но я чувствую любовь так же, как и Донна Саммер. Женщина-лето, умершая, когда мне исполнилось сорок шесть лет. Как жить без нее я знал. Если бы, например, стерли бы со всех носителей эту песню, мне гораздо труднее было бы жить. Ай фил лов. Я все равно чувствую любовь, хотя я таскал у матери из кошелька деньги, зная, что она их никогда не считает, это при том, что она мне давала еще и на карманные расходы. Я даже начал копить деньги не знаю на что. Деньги к деньгам, так сказал мне мой дружок Игорь. И это правда. Ленин к Ленину. Так всегда Боря говорил. А я вот сейчас не смогу вспомнить. Неужели на советских рублях был нарисован Ленин? Откуда Игорь их взял? Рубли эти, но у него было сто рублей одной купюрой. Я думаю — украл. Но нам просто не нужны были такие деньги. Нам можно было тратить их целый год. Разменять в сберкассе. Кассирша была злой, увидев наши деньги, она рассмеялась, но деньги не разменяла. Мы получили сдачу в магазине, купив батон колбасы и батон белого хлеба. И мы побежали счастливые навстречу новым приключениям. А потом ты пообщаешься с моими друзьями, вы понравитесь друг другу, я знаю, Игорь привел меня к каким-то уркаганам и мы общались. Я ушел от них в страхе и смятении. И решил на время пока затаится. Перестал таскать у матери деньги, шарить в школе по карманам в раздевалке и отбирать мелочь у малышей. Я решил стать правильным пионером, но тихо так, чтобы друзья не заметили и не били. Собирал тайком макулатуру, металлолом. Сажал какие-то весенние саженцы. Но на собрание пионерского звена не пошел. Но тут как-то поймал меня директор школы, ветеран войны и большой мудак, как мы все считали. Завел в кабинет, долго молчал, а потом начал говорить со мной. Я сначала со страха и не понял, но потом до меня дошло, что он не будет меня ругать и отвешивать подзатыльники, как он любил, и с некоторыми нашими хулиганами-комсомольцами так и поступал. Он сел напротив меня, усадил меня на стул и долго-долго смотрел, а потом начал рассказывать о войне. Потом плавно перешел на разговор о Родине-матери. «Ведь почему, сынок, мы так ее зовем, Родина-мать? Ты никогда не задумывался? Я вот раньше в детстве не понимал. Родина, она ведь такая большая. Леса, поля, реки, пароходы. Она, Родина, огромна. В то время как женщина, мать вполне может быть маленькой и щуплой. Но все же это в каком-то смысле синонимы. Женщина, которая тебя родила, вскормила и вырастила на радость партии Ленина, и наша советская Родина, которая вырастила тебя и вскормила, и за которую ты жизнь без всяких условий должен отдать. В чем их схожесть малыш?» Я покачал головой, не знаю, мол. «Жаль, — продолжил директор, — а ведь здесь все просто. Для нашей великой Родины, все граждане — ее дети, любимые и неповторимые, ну кроме некоторых перерожденцев, уголовников, там или предателей. А наш дорогой и любимый Генеральный секретарь — отец родной. Есть вопросы?» Я отрицательно покачал головой. «Ну беги, береги мать». Я убежал, озадаченный. И долго у меня разговор этот не выходил из головы, зачем он мне вообще всю эту фигню нес? Но дело близилось к лету, учебный год подошел к концу. Я закончил год без двоек, чем сильно обрадовал свою мать. Началось лето. Тогда же я первый раз в жизни выпил водки. Случилось это вот как. У Коли были деньги, и он выглядел лет на шестнадцать, хотя ему было четырнадцать. Я встретил его на выходе из подъезда. Но он не обратил на меня внимание, хотя я плакал, оттого, что, только что ударился ногой о ступеньку. Было очень больно и обидно. Потом он все же посмотрел на меня и спросил: «Пацан, ты водки выпить хочешь?». Я, конечно, хотел, хотя мне и было страшно. Страшно не то слово, я понимал, как мне влетит от матери, если что, да и жалко ее как-то сразу стало, последнее время она часто плакала от одиночества. Хотя я и предчувствовал, что будет что-то ужасное. Инопланетяне предупреждали меня. Не подумайте, что я сошел с ума. Это такая игра была. Я лет в десять придумал игру. Будто инопланетная цивилизация через меня смотрит на мир на Земле, и все то изображение, что я вижу, транслируется на планету, находящуюся от нас за много миллионов световых лет. И они всегда могли посмотреть, то, что вижу я, в кинотеатре, например. Я внимательно всегда им показывал разную технику. И объяснял, что к чему. Старался не делать никаких нечестных и ужасных поступков. Ведь целая цивилизации смотрит через меня. И на мою жизнь только лишь. Другого взгляда на мир они не имеют. Все однобоко. В одиннадцать лет я первый раз подрочил и кончил. Я очень стеснялся перед ними, но потом понял, что они должны знать про нас все. Я чувствовал себя шпионом, предателем земной цивилизации. Думал, вот они смотрят на нас и готовят вторжение. А я пособник. И они представлялись мне в виде вот таких осьминогов в треногах, как в книге Уэллса «Война миров». Я разговаривал с ними, просил не нападать на Землю. И они отвечали мне. Я с ними много разговаривал. Они успокаивали. Сказали, что смотрят только с научной и познавательной точки зрения. Потом начали меня предупреждать о всяких событиях. Скажут, мол, будет это и это. И ничего не сбывалось. Никогда. Не пей водку с этим землянином, сказали они сейчас мне. Значит надо сделать наоборот. Буду водку, только денег у меня нет. Тогда с тебя закуска. Ни в коем случае не пей с ним водку. Будет беда. Я схожу домой принесу буханку хлеба и два стакана граненых. Сходил, вынес. Зашли в магазин. Коля попросил продать ему водку. Мальчик тебе сколько лет? Спросила продавщица. Шестнадцать. Скоро будет. Я не имею право продавать вам водку. Ну, пожалуйста. Ладно, берите, только уходите быстрей, чтобы вас никто не видел. В магазине действительно никого не было. Я спрятал бутылку в брюки и пошел, как будто мне в позвоночник через макушку железный штырь воткнули. Мы зачем-то бутылку сдуру спрятали в кучу мусора, травы и листочков пожухлых. Побродили бесцельно два часа. Потом вернулись к куче мусора. Достали бутылку, я рубашкой обтер ее. И мы пошли в лесок, недалеко от нашего дома. Все время паниковали, оглядывались, не смотрит ли, не следит ли кто за нами. Спрятались где-то в кустах. И вот он волнительнейший и знаменательнейший день в моей жизни, я первый раз пью водку. Коля не первый, я видел, как он пьяный в школу в четвертом классе приходил, правда, кроме меня никто этого не замечал. А я дружка не сдавал. Он зубами сорвал крышку с бутылки за язычок, чуть не порезал себе язык. Разлил. Сказал, ну давай, пей быстрей. Мы чокнулись и выпили. Я ожидал, что водка будет противная и в горло не полезет, но, однако, она была даже чуть сладковатая. Мы закусывали хлебом. Коля доставал пачку сигарет «Космос». Мы закурили. Меня затошнило, но быстро отпустило. Коля потребовал налить еще. Я налил. Мы начали вдруг одновременно говорить. Это был то ли тост, то ли щенячий восторг по поводу того, что вот я наконец напился и стал настоящим мужчиной. Как все просто. Я пил уже давясь. Потому что пить сразу залпом по сто грамм — это было слишком самоуверенно. Но остаток мы разлили сразу же. Я еле влил в себя это страшное пойло, оно мне уже не лезло. И мое состояние не поменялось, это точно. Я трезвый, я вообще трезвый, но ноги ватные и я кругами пошел. Ноги не держат, и я с разбегу упал в яму с сухими листьями. Начал блевать. Что такое? Почему? Мне очень плохо, так еще не было никогда. Волнами шла неприятная такая фигня, которая выходила изо рта водкой и хлебом непереваренным. Я начал звать Колю и говорить, Коля, плохо мне, принеси поесть травы. Я почему-то подумал, что если сейчас поем травы немножко, то мне полегчает. Но Коле, похоже, было намного хуже, чем мне. Он лежал на земле под елкой, лежал на животе и лицо уткнул в ладони. Он что-то ответил мне, я так и не понял. Я тогда еле-еле выбрался из ямы и пополз к нему. Вырвал из земли какую-то травку и начал есть, как коровка. Ел, ел, потом меня опять вырвало, но странным образом мне полегчало вдруг, перестало тошнить, перестал болеть живот. Я просто стал пьяным и начал приставать к Коле. Поднял его, положил руку его на мое плечо, приобнял его за талию и потащил. Мы не дошли метров десять до шоссе и рухнули. Мы лежали в кустах и смотрели, как по шоссе движутся редкие расплывчатые машины. Как изображение опережает звук и наоборот. Машина давно уже уехала, например, а звук от нее все длился и длился. Я сказал Коле, что я знаю, что мать моя была беременна и недавно сделала аборт. Причем рассказывал я это так, как будто это была главная трагедия моей жизни, хотя на самом деле мне было все равно, Но я плакал навзрыд, уткнувшись Коле в плечо, он гладил меня по голове слабо. Потом вроде мне стало совсем хорошо. Я встал, а Коля сел на пенек. Я начал уговаривать его пойти домой, но он сказал, что ему плохо. Плохо мне, сказал он и остался сидеть на пеньке, а я побежал винтами домой. Зашел домой, а все вокруг плывет и водит хороводы. Даже холодильник и мама. Ты чего такой запыхавшийся и красный? Коля лежит и ничего не говорит. Ну-ка подойди ко мне. Зачем? Подойди, подойди я говорю. Дыхни. Ах ты дрянь такая! На, по морде получи тапком. Ты чего дерешься? Дура что ли? Ты как мать назвал, скотина такая? А ну говори с кем водку пил? Не скажу. Сейчас я ремень отцов возьму. Ну и чего? Ничего. Она подошла с ремнем ко мне вплотную. И тут я ударил ее, со всей силы, как будто с мужиком здоровым дрался не на жизнь, а на смерть. И попал ей в грудь. Она заплакала навзрыд и убежала в свою комнату. А я лег спать, и снились, мне Содом и Гоммора. Огонь небесный, который стирал их с лица земли и издевательское, хохочущее, злое лицо бога, которое как бы говорил мне — поделом им. Я проснулся в холодном поту и с головной болью страшной. Матери дома не было, на работу, наверное, пошла. Оставила мне пельменей на сковородке, а они холодные. Но я так люблю, я их, не разогревая, съел. Но, как же голова болит. И вот тут я даю себе клятву, что больше пить никогда не буду. И клятву эту, кстати, до сего дня не нарушил. А потом вышел во двор и узнал, что Коля дома не ночевал. Тогда я первый раз с его отцом, Иваном, познакомился. Он тоже похмельем мучился, но поняв, что с сыном его могло что-то случиться, тут же отогнал его и прикинулся здоровым. Скажи мне мальчик, тебя как зовут, Вова? Меня Иваном. Скажи. Мне вот рассказали, что ты вчера с Колей весь день был. Вы что делали? Куда ходили? Ага. Просто гуляли! В лесу за кольцевой дорогой! И все. Потом домой пошли. Понятно. Когда вы с ним расстались? Здесь у подъезда? Ты домой пошел. А Коля, понимаешь, не дошел. Ты мне не ври, Вова, нехорошо это. Но, смотри у меня, потом поговорим! Я очень испугался. А вдруг он узнает, что мы пили водку, а потом скажет, что это я виноват, что Колю убили! Я почему-то представил, что Колю именно убили! Подошли хулиганы-волосатики. Поглумились, поборзели на парня, а когда он отвечать начал, они его ножом, а тело в речку скинули. Я таких историй во дворе сотнями наслушался. И в правдивости их нисколько не сомневался. Решил я убежать к себе домой. Зашел. Вышел на балкон и смотрю с девятого этажа на школу нашу, на дома, на людей, на деревья. Тут вижу лицо Сереги с восьмого этажа. Смотрит на меня здоровается и говорит, что ему только что на катушечник записали офигенную группу, которая играет электронную музыку, Kraftwerk называется. И спрашивает, давай поставлю? Я говорю, ставь. Заиграла фигня какая-то. Я если честно ничего не понял. Дрянь какая-то. Мне если честно тогда диско нравилось, там Пугачева, АББА, Бони-М, Спэйс. А эта какая-то не такая была. Но тут мать зашла, заплаканная вся, я подумал, что сейчас ругаться из-за вчерашнего будет. Но она говорит, вроде у меня рак нашли, сейчас с врачом одним встреча у меня, на прием я к нему записалась. Пойдем со мной, а то мне одной страшно. И вот происходит тот памятный разговор с врачом, мир рушится, и мы приходим домой. И что-то во мне точно знает, что ее можно спасти. А что это что-то? Что оно знает? Откуда оно знает? Не что, а кто. Ты кто? Не ты, а Вы, говорят мне? Кто? И вдруг холодный пот — инопланетяне, те, которым я показывал все тайны нетайные нашей цивилизации, они на самом деле существуют. И у меня с ним что ни наесть самая надежная связь. Мыслями и образами. А вы откуда сами будете, ребята? Не важно сейчас это, пацан. Мы помочь тебе решили и сделаем это, как бы ты этому не сопротивлялся. А как вы мне поможете? Неважно. Помнишь тот перстень с львом, который тебе бабушка твоя тайно подарила и велела хранить его и никому не показывать? Нет, не помню. Хватит врать, Володя, заврался совсем. Ну, помню, серебряный такой. Где он? Не помню. Где, бл. дь, перстень? Чего вы орете? Чего вы матом ругаетесь? Плачу я. Я его Кольке на дюжину оловянных солдатиков выменял. А бабушка тебе что говорила, гаденыш? Береги, как зеницу ока. А ты что? Иди, забирай теперь. Зачем? Не скажем тебе. Я не могу. Там дядя Ваня, Колькин отец. Он припадочный, он убьет меня. Ну, тогда твоя мать точно умрет. Тебе такой вариант ближе? Дальше детдом, где тебе в задницу будут пихать свои х.и разные воспитатели. Не лезьте ко мне, вообще ничего не хочу слышать. Отстаньте! Вас нет. Нам в школе говорили, что Бога и прочей всякой херни нет. Это сказки церковников. Бога может и нет, а мы, вот, есть. Мы с тобой разговариваем. Мы — твоя семья. Мы — твоя страна. А ты отмахиваешься от нас, пренебрегаешь нами. Отворачиваешься от нас. Нехорошо Владимир. А у нас на тебя планы были. Какие? Хотели тебя царем над всем миром поставить. Царем? Правда что ли? Я уже слезы вытер, мне интересно стало. Да. Но теперь мы передумали. Царь мира, должен мировые вопросы шутя и бесстрашно решать. А ты к алкоголику бесправному Ване боишься зайти, перстень попросить. Дык он, к тому же еще и беспартийный. Позор Володя! Он спросит, где Коля. А ты знаешь, где Коля? Нет. Вот и ответь ему правду. А взамен правды той перстень потребуй. А что в нем в перстне этом такого? Зачем он нам нужен? Первый символ твоей власти. Ясно. Сейчас соберусь с мыслями и пойду. Храбрости наберусь и тогда. Володя вперед, сию же секунду! Иначе она превратится в вечность. Ну. Не могу, не хочу. Вперед! Вперед!!! Да!!!!! Побежал. И вот я уже перед Колькиной дверью. Он меня убьет! Только эта мысль! Я стал мыслью, Колька! Это не я позвонил в дверной звонок. А кто? Ты стоишь перед дверью и говоришь, что звонил не ты. Ты мальчик лгун. Дядя Ваня, не надо. Зайди, зайди. Я хочу поговорить с тобой, как мужчина с мужчиной. Иди на кухню, садись. Водку будешь? Правильно, маленький, водку рано тебе еще пить. А зачем Вы с Колей водку покупали? Не покупали мы ничего! Врешь, паршивец, а ну в глаза смотри! Не надо дядя Вань, отпустите меня, я домой пойду. Сейчас пойдешь, а я еще водки выпью. Он выпивает стакан, не закусывая, потом второй. Смотрю, он не пьянеет, ему некуда уже, он себя вряд ли помнит. Он замедленный, тормозной, как Боря на третий день запоя. Не понимает он, что с ним происходит. И я решил рискнуть. Дядя Ваня, а можно я в Колиной комнате перстень свой поищу, я ему на время поиграть давал, а сейчас мамка хватилась, ругается очень, срочно просит принести. Я взял паузу. Он смотрел на меня. Только рот у него, то открывался, то закрывался, показывая гнилые желтые зубы. Я продолжил. Она меня, своего родного сына, в милицию хочет сдать. Дядя, да не дядя даже, а просто Ваня. Не дай пропасть, спаси. Где перстень? Я заплакал от напряжения и описался. Он резко встал, опрокинув табуретку, и убежал в коридор. Настала тишина. Вот, полная тишина. Я рад был бы даже если бы радио играло. Но нет, на кухне ничего не звучало. И вдруг выключился свет. Во всем доме стало темно. Так у нас часто бывает. Выключат во всем доме свет, а потом внезапно, также, как и выключили, включат. Но мне от этого не легче. Сначала мне показалось, что у меня остановилось сердце. Но потом я понял, что оно бухует вот так — бух, бух, бух. Я начал ощущать животный ужас, предчувствие, что сейчас из темноты выскочит моя смерть, И все — конец! Я стал ждать. Ждал я недолго, вот он зловонный запах смерти, вот ее тяжелое сопение, вот ее тусклые желтые глаза. Она разжимает мне холодную, потную ладошку. Вкладывает в нее перстень и говорит голосом дяди Вани. На, держи свой перстень. Кольке он уже не понадобится. И захохотал. И тут я понял, что это он его убил. Он Кольку убил, и если я сейчас резко не… Шухер! Тазы! Заорал я. И рванул на ощупь к двери. А тут и свет включили, и это придало мне сил. Я добежал до двери, рванул ее на себя и инстинктивно оглянулся. Иван стоял на кухне, в руках у него был огромный нож. Я никогда в жизни так быстро не бегал. Господи. Я сразу же поверил в него. Смерть заставила пионера Вову поверить в бога. И еще мне показалось, что кто-то лежал у двери, какая-то женщина. И я ее махом перепрыгнул. Но главного я достиг. Перстень у меня. Я думал, что все еще бегу. Но я лежал на кровати своей в комнате. И дрожал. Я думал, что сейчас меня вырвет. Я пошел в душ, полчаса постоял под холодной водой, убрал грязную обоссанную одежду в бочок для белья, обернулся в полотенце, прислушался, в доме тишина, в комнате матери тишина. Я испугался, что она умерла, открыл дверь и спросил шепотом. Как ты, ласточка моя? Иди отсюда Вова, дай спокойно помереть, спокойно сказала она. Я пошел в свою комнату, продолжать разговор с голосом в моей голове, предположительно принадлежащего выдуманным мною инопланетянам. Но я тогда так не думал, я думал, что я первый землянин, вышедший на связь с другой цивилизацией, и пофигу мне было на то, что моя мать скоро умрет. В ту секунду, естественно. Ну что мне дальше делать, инопланетяне мои любезные? И как, кстати, Вас зовут? Меня Вова. Мы знаем, меня зови Анф. Красивое имя. Набирай номер телефона. Шесть-семь-три. Два-шесть. Три-пять. Спросишь Аллу. Она поможет тебе. Как поможет? Мы передали ей тайные древние знания. Она лечит. Звони. Скажешь от Анфа. Она поймет. Иду к телефону. Говорю им. Спасибо Вам. Спасибо. Палец дрожит. Нервничаю. С третьего раза набираю. Алло. Аллу можно! Пошел на х.й!!! Достали! Нет здесь никакой Аллы! Нажрался, сука! Шары залил! Внимательней набирай! Отвечает парень молодой, лет двадцати пяти, наверное. Срывается на фальцет. Я спокоен. Называю номер. Спрашиваю его, правильно ли называю номер? Он орет правильно и бросает трубку. Ну и как это называется? Обманули? Эй, вы где? Я же на Вас надеялся. И тут я понимаю, как в старой английской сказке, что меня все бросили и все обманули. И что вообще никаких инопланетян не существует. Все в моем воспаленном мозгу. Страшное прозрение. Вот она как, смерть близкая, даже не твоя, на окружающий мир, но уже твой влияет. Это я тогда понял. И побежал я из квартиры, из подъезда, куда глаза глядят. Ведь жить не хочется самому уже. Бегу через парк. А парк опасный. Через него здоровые мужики и то побаиваются ходить. Потому как там хулиганье, волосатики разные, пьяные в стельку стоят и никого мимо себя просто так не пропускают. То драку затеют, то убийство. А уж сколько кошек там живых в кострах сожгли. Мы несколько лет назад там гуляли с ребятами и видели с пяток, наверное, разных обгоревших трупов кошек. Мне их очень жалко тогда было. И тут от страха я побежал. Не знал я, кто там в темноте прячется. Мерещатся всякие ужасы. А еще и не зги не видно. Не зги не видно, это я наверное в каком-нибудь литературном произведении прочитал. Впереди меня мелькнула какая-то тень. Я заорал. Спасите. Помогите. И выбежал из парка. И припустил еще быстрее. Добежал уже до первого дома многоподъездного. Свет фонарей горит, освещает хоть что-то. И это что-то оказывается пожилой рыжеволосой женщиной, которая сидит на скамейке около своего подъезда и, казалось, поджидает меня. Мальчик, это ты кричал? Нет, тетенька, нет. Это не я кричал. Ну ладно, ладно, подойди ко мне, отдышись. Кто это тебя так напугал? Не бойся, со мной тебе боятся некого. Тебя как зовут? Вова. Меня Алла. Алла? У меня пот холодный по спине пополз. Мне тебя Анф примерно так и описал. Анф? Я задрожал уже крупной дрожью. И начал думать. А не гораздо ли опасней мне здесь с этой женщиной, чем там, в парке, с этими пьяными нелюдями? Перстень давай. А у меня нет. Я дома забыл. Я его дома оставил. Давайте тетя Алла я сбегаю и Вам его принесу. Да ладно, засмеялась она. Руку разожми правую. А то ты с такой силой ее сжимаешь, что мне аж страшно. Я разжал руку, а там и впрямь перстень. Ну, отдай мне его, добровольно отдай. А я тебе с матерью помогу все устроить. Алла вскочила проворно со скамейки, встала около меня, наклонила голову, руки за спину заложила и в упор перстень рассматривает. Жуткая картина. Давай же мальчик, быстрей. Нам до рассвета все успеть надо. До третьих петухов. Потом после паузы добавила. Хотя я во все эти суеверия не очень то… Но береженого бог бережет. Пошли. Я отдал ей с опаской перстень. Он мне не очень дорог был. Я вообще об его существовании забыл. Если бы не мать… Что ты там бормочешь? Пошли. Тетя Алла, а кто такой Анф? Инопланетянин? Анф? Я не знаю, кто такой Анф? Но Вы же только что сами сказали, что он вам меня описал. А ты об этом… Пошли. Незачем тебе сейчас все подробности знать. Пошли. Макс тебя пока чаем угостит. Макс? Муж мой. Это он на тебя по телефону орал. Я перестал что-либо уже понимать и быстро пошел за ней. На лифте не поедем, сказала она, мало ли там нам кто что устроит. И мы пошли на седьмой этаж пешком. Подошли к двери. За дверью кто-то играл на гармошке. Фальшивил. Постоянно нажимал не те клавиши. И фальшиво же пел песню «Арлекин». Ах Арлекино-о-о, Арелекино-о-о. Нужно быть смешным для всех. Алла толкнула дверь рукой. Дверь открылась. Макс заткнись. У нас гости. Напои его чаем, пока я тут все подготовлю. Из комнаты вышел Макс. Худенький и в очках. Проводил меня на кухню и стал угощать чаем, при этом избегая смотреть мне в глаза. Но при этом он непроизвольно корчил страшные рожи. Все это перестало мне нравиться. Максим, ты зачем рожи мне корчишь? Спрашиваю я. А он отвечает.
— Не корчу я тебе рожи. Это у меня непроизвольно в предвкушении славы получается. Не надо не спрашивай, я знаю, что ты сейчас спросишь. Какой славы? Вашу мать, до чего же вы все тупы и однообразны. Не той славы, о которой ты подумал. Не выйду я на сцену и не спою вам «Полет шмеля» и никто, слышишь, никто не даст мне за это Государственную премию. Из рук лично дорогого и любимого Леонида Ильича. Мне гораздо больше нравятся синие татуированные лица. И взгляды, которые ничего не выражают. Но в которых столько глубины. Понимаешь? Вселенской глубины. Такой, которой нет даже в ста взглядах ваших пресловутых членов Политбюро. Я знаю, вы все их любите. Вы же пионеры. Вы все в душе пионеры, независимо от вашего возраста. Не важно, что вы делаете. Бухаете, воюете, подвиги трудовые совершаете или подло в спину нож. В спину нож вы больше всего любите, это так по-пионерски. И от кайфа, от того, что сами превращаетесь в гадость, от этого меленького подленького счастья у вас крышу сносит, и вы любого убить готовы, даже пресловутых дедушек из Политбюро.
Я, честно, смотрел на Макса, не мигая даже и открыв рот. Никто и никогда в моей жизни так круто не описывал нечто совсем для меня неведомое. Он после небольшой паузы продолжал.
— Да говнюк. Никто и никогда тебе не скажет всей правды о тебе же самом и о всем твоем поганом окружении, называемом советским народом. Все вы суки гадите и жрете свои экскременты. Я образно выражаюсь, надеюсь, ты понял, малыш («Не смей называть меня малышом», — подумал я). Малыш не злись, а просто прими ситуацию. Но вы засрали все вокруг не только в физическом плане. Но и в эмоциональном, и в духовном. Ваша основная эмоция — страх. Ваша основная мысль — где бы что украсть. Чтобы потом украденное продать и на вырученные деньги купить бухла. Выжрать. И выжратое на время погасит страх. Такие дела. А ты потом удивляешься, почему твоя мать больна раком.
Почему, спрашиваю я. Но тут заходит Алла в странном одеянии, обернутая в штору, что ли какую-то. Что, Максик, поговорить захотелось? Меня тебе не хватает? Я же тебя просила гостям мозги не забивать. Просила ведь? Макс часто-часто закивал. Она отвесила ему увесистую оплеуху и улыбнулась мне. Максим закрыл лицо руками и заскулил. Надо быть мужественными, ребята, продолжила она, и, несмотря на все ужасы, идти к своей цели. Вот у тебя какая цель, Володя? Неожиданно грозно спросила она. Чтобы мать оставалась жива. Ну вот, молодец, пошли со мной. Я оглянулся, посмотрел на Макса. Ты иди, иди с ней, сказал он, не отрывая рук от лица, она знает, что делает, доверься ей. Я неохотно поплелся за Аллой, которая, казалось, не шла по полу, а парила, не касаясь ступнями паркета. Дверь открылась, и мы зашли с ней в небольшую комнату. На столе стояли свечи, много-много свечей. И за этим неистовством света, мне показалось, стоял какой-то мужик. Что это за мужик? Спросил я у Аллы. Ничто, никакой это не мужик, нет там ничего, привиделось тебе. Присмотрелся я, и впрямь привиделось. Сядь на пол, сказала она. И начинай, как бы, богу молиться. Не могу я, не сумею, ни разу я не делал. Вдруг что неправильно скажу, он обидится и не станет исполнять мою молитву. Молитву свою ты сам исполнять должен, да так исполнять, дорогой мой, будто ты Народный артист СССР и всю жизнь только и делал, что исполнял молитвы. Ну. И я исполнил.
Боже… Господи… Бог… Или как там тебя еще зовут, прости я не слишком хорошо знаком с тобой. Пришло, наверное, время познакомится. (Алла в это время включила магнитофон, заиграла музыка. Это был Slade. Откуда ты знаешь? Спросите Вы. У нас во дворе меломанов полно. Выходишь во двор, все свои магнитофоны с колонками в окна повыставляют и врубят на полную громкость. Поневоле начнешь в музыке разбираться). Да господи, ты, наверное, уже знаешь, меня Вова зовут. Я беспутный сын твой. Отца своего настоящего я плохо помню, значит по всему выходит, что ты мне отец, хотя непорочным зачатием, тут, скорее всего, не пахло. Но ты должен иметь какое-то отношение ко всем людям, которые рождаются на этой грешной земле. Иначе никак. Значит, ты всем нам отец. Знаешь, я не очень доволен той жизнью, которой ты меня наградил, хотя все вокруг и твердят, что человек сам кузнец своего счастья. И в бога верить здесь в нашей стране… В общем, это не очень приветствуется. И я ничего о тебе не знаю, кроме того, что ты в радиоприемнике помехами шипишь. Это мне пацан один сказал, что вездесущий бог, он должен быть как радиоволны, а раз так, то его можно в радиоприемнике услышать в виде помех. И тогда я сразу понял, что на самом деле ты всем мешаешь. Ведь вот если нет тебя в жизни, то все в порядке, все живут, работают, строят дома, рожают детей. Все идет своим чередом, как в муравейнике. И все отлажено. Как только ты появляешься на горизонте, все усложняется. Начинают влезать в жизнь разные сложные вещи. И они в конечном итоге ничего не решают, и абсолютно не помогают. Ты бесполезен. Это я давно понял. Просто многие усираются. Бога нет. И начинается вселенский махач. Стенка на стенку. Одни говорят, бог есть и дубасят противника дубинками, другие говорят, бога нет, и пробивают несогласным головы. А я вам говорю. Успокойтесь, бог есть, только он бесполезен. Как гжельская тарелка. На ней и поесть нельзя, и она еще некрасивая. Как-то так. Я не помню, чтобы я тогда эту фразу говорил, хотя сейчас, тридцать лет спустя, убеждаю себя, что говорил. Хотя мне кажется, я все это только сейчас придумал. И вообще, мы свою жизнь каждый раз придумываем, каждый раз по-разному и каждый раз выдаем это за истину. Володенька, ты уже целый час что-то бормочешь, может отдохнешь? Это Алла сказала. Но не та Алла, которая там в семьдесят восьмом шаманит, а вот это настоящая, рыжая и не очень молодая. Мою жену тоже Алла зовут. Но нырнем обратно в прошлое. Я не бормочу Алла, я богу молюсь, молитву исполняю, как ты и просила. Плохо молишься, ничего он исполнять с твоим таким исполнением не собирается. Ладно, с матерью пока поговори. С какой матерью, запели негры. Откуда негры взялись? Я будто в церкви нахожусь какой-то. Это я по крестам определил, но внутри негры стоят в белых одеждах и поют. Владимир, твою мать… Что, мою мать… Я на грани обморока. Обморока…. Да я, по-моему, уже в обмороке, раз я не в Аллиной квартире в прошлом и не в своей квартире со своей женой Аллой в настоящем или уже в будущем… И тут выводят под руки мать. У нее глаза открыты, но она не видит, по-моему, ничего. Подводят ее к какому-то алтарю. Вуду-алтарь, весь забрызган кровью, вокруг головы животных. Отрубленные. Вот слово вуду-алтарь я в семьдесят восьмом никак знать не мог, смутно мог знать слово алтарь, но слово вуду мне неоткуда было услышать. Это значит, что я скорее всего из своего будущего на все на это смотрю, а раз так, то значит мать не умрет, это я точно знаю, она в гости ко мне приехала и с внуками со своими, а с детьми моими в карты в подкидного дурака играет. Значит, все хорошо будет? Хорошо, хорошо запели негры, а священник рядом с алтарем убил кошку и запричитал по-своему на Суахили что-то. Черт, но вот как это сочетается, христианская церковь и жертвоприношения. Кошка орет, не убил он ее до конца, облил чем-то, бензином, наверное, и поджег. Я начинаю подозревать, кто в нашем парке кошек жег. Негры. Но сначала негров жгли в Америке ку-клус-клановцы, а потом их жрецы вуду превращали в зомби, переправляли тайком в Советский Союз, оживляли и запускали в леса, а они жгли здесь кошек. А сейчас, интересно, в церкви зомби находятся или живые? Живые вроде, глазами вон как зыркают, поют заливаются, меня не замечают. Мать вообще никого не замечает, в трансе. Тут они заводят в церковь быка. А церковь эта при ближайшем рассмотрении и не совсем и церковь, а шатер такой с матерчатыми шевелящимися зловеще стенами. Полевая африканская церковь. Переносная. Бык не хочет идти упирается, они ему сухожилия перерезали, он на землю повалился, плюхнулся. Они его тащат, как бурлаки на Волге. Девчонки-шоколадки на подпевках заливаются. Эй, ухнем! Жрец их черный вуду чего-то там своим мачете махнул и у быка этого кровь фонтаном, но на мать ни капли не попало, хотя она рядом стояла. Жрец священник православный этот руки в рану засунул и руками этими окровавленными пытается мать замазать, а девчонки поют, Раису, Раису не тронь грязными руками, холуй Сатаны несносный. Я подошел поближе, смотрю. А у матери платье такое, на нем нарисованы горы, реки, леса, моря, города. И все как будто живое, движется. Солнце снаружи церкви, часть платья освещено, часть нет. И я понимаю, где свет не попадает, там ночь, в городах освещение включено, а где падает там все хорошо, народ культурно отдыхает. Воскресенье потому что, пропели негры и девчонки негритянские. А вот воскресенье в каком смысле, подумал я. И тут я пригляделся повнимательней и на солнечной стороне платья моей мамы увидел я черное пятно, несмотря на то, что на нем и Красная Площадь нарисована и Мавзолей и… О боже… Боря, гад, там на Мавзолее стоит с какими-то гопниками и рукой мне машет. Вот она опухоль раковая. И оттого, что я понял, наконец, в чем причина, мне легче стало. И самое главное, что осознал я, что это будущая болезнь, сейчас она только разрастается, готовится, но не проявляется. А вот в будущем все поглотит и сделается черным-черно все. Абсолютно все. И легко мне и страшно. Но легко оттого, что понял я, как мать вылечить. А страшно отчего? Как это все происходит, где я? Кто такая на самом деле моя мать? Почему ее зовут Раиса? Кто такой Боря? Почему я маленький мальчик Вова вдруг еще и за судьбу Вселенной, ну ладно не Вселенной, но минимум за судьбу всего земного шарика, ну ладно не шарика, а лишь за судьбу Раисы-России? Семь гвоздей в мое маленькое неокрепшее хиленькое тело. Как же больно! Согнулся, начал растекаться по земле, смешиваться с кровью, соломой и собственной блевотиной, которая из меня пошла. Понял я, нет у вас здесь колоколов, во всех церквях колокола есть, а у вас здесь нет, значит неправильная у вас здесь церковь. Сдохну я, перестал конечности чувствовать, тяжело задышал в глазах потемнело, я весь превратился в слух. И Алла сказала вслух. Алла, как Аллах, смешно. Говори Алла. Малыш, не смешно, ты, как только вопросы задавать начал, как только начал только лишь о себе думать, так сразу все и закрутилось. Зачем умирать? Ты еще под поющие гитары на дискотеке потанцуешь. Давай хватит, не зацикливайся на себе. Спасай мать, считай, что умер ты уже, нет тебя. Но Боря же в будущем, а я в настоящем. Это ты, маленький, был раньше в прошлом, а сейчас ты в будущем, а Боря в прошлом. И ты все знаешь. Каждый шаг его можешь из истории прочитать, в интернете найти. Тебе победить его, что раз плюнуть.
— Соратники, воины времени. Настал величайший момент в истории Вселенной. Первый раз в Истории, живые существа из прошлого, используя свои аватары в будущем, решают проблемы настоящего. Настал великий день нашего ордена, ордена людей, которые по примеру Великих, знают, чего они хотят достичь. Цели наши не ограничиваются временем, отпущенным нашим бренным телам. Цели наши уходят далеко за горизонты времени. И самое главное, это теперь наша земля, здесь все наше и принадлежит это все нам по праву. По праву нашей уверенности, хотя многие назовут это наглостью. Вперед же воины, нет времени объяснять. Здесь и сейчас!
Здесь и сейчас, заорали воины. И я махнул рукой. И воины наши воодушевленные моей речью, побежали все как один на штурм очагов зла. Зло, как раковая опухоль, раскидала свои щупальца по просторам сердца нашей Родины. И началась потеха. Все побежали как санитары леса, как очищающие силы нашего здорового общества, убивали неверных, убивали взяточников, подлецов, переметнувшихся. Но Боря хитрый бес, недаром сам Сатана его обучал. Пустил он в ход танки, которые начали стрелять прямой наводкой по нашей походной церкви. Но снаряды летают в обе стороны! Выдержали мы, отсиделись в вечном болотистом времени нашей Родины. Ведь когда у нас такое время, нам никакого пространства не надо. А Родина, и мама, и время все слова эти женского рода, производные великой богини, которая и сошла с небес в виде моей мамы Раи. Имя созвучное раю, но рай на земле не построишь, поэтому пришлось ей взять на себя всю боль нашего мира, заплакать от всего этого и умереть очищающей смертью. Но я не дам умереть тебе, мама! Мама, мама! Твои руки, твои добрые шершавые руки, шершавые от круглосуточной работы. На работе, дома, ты все время что-то делаешь этими руками. Я не хочу, чтобы ты умерла, и я все сделаю, чтобы этого не случилось и по традиции снова начинаю молиться богу. Потому что не знаю, как по-другому, не научили. Это вот сейчас так, а тогда в детстве как? В бога же не верил никто, тогда включалось примитивное детское шаманство. Одушевление всяких неодушевленных предметов. Недосказанность. Полутона, шепот. Вот так надо и сейчас. Обопрись на ближайшее пространство, напитай его энергией своей, не прилагая силы, соединись с ним, отдайся потоку времени и жди. Ведь время — это намерение бога вывести хаос на свет божий. Время — это и твое намерение. Оно не прикладывается никак к пространству. Оно течет сквозь него, с необходимостью меняя его. А что такое необходимость. Необходимость — это свобода осознанная. Или наоборот, как учил нас Ленин, как учит Коммунистическая партия — всегда выполнять законы. А законы ваши кто придумал, кто принимал? Вы же и принимали. Поэтому винить некого. В комнате еле слышно играет английская рок баллада. Нам хорошо, нам никто не нужен, так хорошо, тепло. Жизнь удалась, ты скоро неслышно нырнешь под одеяло и отдашься сладким объятиям морфея. Но нет, нельзя. Быстро возвращайся во вчера. Спасай мать. Спасешь ее, спасешься и сам. И мир. Мир во всем мире сразу установится, пусть ненадолго, пусть на секунду. Но как же важна эта секунда. Может быть, эта самая важная секунда, через нее ты осознаешь намерение свое, ощутишь ответственность за мир. Соединишься с миром в эту великую секунду полной тишины. Поймешь, что ты все, то есть вообще все знаешь. Уловишь все законы вселенной, начнешь все понимать. И тут зависание закончилось, все пошло опять своим чередом. Все как раньше. Все сразу забыл навсегда. Но это не важно. Ты в любую секунду можешь все повторить. Потому что… Мозг двенадцатилетнего подростка не может всего этого выдержать, поэтому периодически отключается, сразу забывает все, через секунду, после того, как все это произошло, а мозг сорокашестилетнего мужика на грани, но держится. Но почему я себя по двум точкам лишь определяю? Где я тридцатилетний, почему не ощущаю себя шестидесятилетним? Или семидесятилетним? Но, чу. Вот идет мне навстречу старик, седой, с бородой, одет в какую-то хреновину. Крестьяне в девятнадцатом веке носили такое, по-моему. Садится рядом со мной, смотрит на меня долго-долго и говорит, нет, это я говорю. Запутался, в общем, я — это тот, кому сейчас сорок шесть лет. А он отвечает. Итак, я спрашиваю.
— Зачем я живу? Что меня ждет в будущем? Что мне делать?
— Пиши книги.
Встает и уходит. Быстро так и проворно, как подросток. Я вспомнил, кого мне этот старик напомнил. Льва Толстого. Тогда все понятно. Лев Толстой советует писать, как предсказуемо и романтично. Какая логичная галлюцинация! Это не Лев Толстой, говорит мне голос с небес, это ты в старости. Прислушайся к тому, что говоришь ты себе сам. По трем точкам, говорят, ты теперь сможешь линию прямую своей жизни прочертить, так давай. Вперед. Вот и пишу сейчас, кстати, весь этот бред именно потому, что, когда-то решил, что я писатель, через лютые кувырки моего подсознания. А все почему? Потому что Родину люблю. И всегда стараюсь. Всегда прежде чем сделать что-то спрашиваю у себя. А как ты думаешь, стране, России, это полезно? И делаю что-то только после того, как получаю утвердительный ответ. А любовь к Родине, начинается, повторю я вам с любви к матери. Так-то. Но надо мне кажется все же рассказать о том, как я Борю, раковую клетку, из сердца нашей страны выкинул. Итак, идея его с танками удалась. Погибли все сторонники мои, все друзья мои соратники, воины света исконные. Это в буддийских книгах все волшебные герои неуязвимы. В реальной жизни, от прямого попадания снаряда в голову, никто еще не выживал. Будь ты хоть трижды мастером дзен с десятым даном и самым черным пречерным поясом. Я остался один, потому что в самой последней кровавой битве, струсил и ретировался в будущее как раз с Львом Толстым разговаривать. А как вернулся, на улицах только трупы моих товарищей, ничего больше. А Боря давай сразу праздник праздновать, пресс конференции устраивать. Во время одной такой пресс конференции я его и подловил. Он сидел такой в кресле золоченом, за столом из красного дерева и собирался своим сторонникам раковым клеточкам команду тайную дать, как умертвить и растащить по углам да норкам мою великую страну. Да не тут-то было. Когда оставалась минута до начала прямой трансляции, я появился такой красивый и грозно так говорю Борису.
— Борис ты не прав.