Известие о казни Хованских было отправлено на Украину в конце сентября. 4 октября подьячий Малороссийского приказа В.Баутин доставил царскую грамоту в город Батурин. Здесь при ставке гетмана И.Самойловича службу несли московские стрельцы Семенова полка Войекова, которые восприняли вести из столицы спокойно и «за милость великих государей» поклонились. Столь же смирно выслушали царскую грамоту солдаты и стрельцы «жилых полков», стоявшие в Нежине. Однако в Киеве «государскую милость» рядовой служилый люд воспринял совершенно по иному.
В это время в составе киевского гарнизона службу несли три московских стрелецких полка, три сотни стрельцов Белгородского Московского жилого приказа и несколько городовых солдатских полков. По приказу воеводы боярина князя П,С.Прозоровского 9 октября все полки были собраны у приказной избы для объявления царской грамоты. После завершения чтения «в полкех де почал шум быть великой, и нихто из них на государской милости не били челом и не кланялися». Стрельцы стали кричать воеводам и приказным людям: «Вы де, господа, боярина Хованского извели и измену на него вымыслили, а он де сколько великим государем служил и Польшу всю прошол и изменником никогда не бывал, а ныне де ево поставили изменником. А когда де он изменник, инде и мы такие же изменники, потому что де вместе служили». Дело дошло до рукоприкладства. Подьячего Баутина выхватили за волосы из-за воевод и «учали бить смертным боем, а назади де почали кричать и шапками махали, чтоб убить и боярина и начальных и приказных людей». Но все же воеводам удалось уговорить стрельцов и от бунта унять. Избитого Баутина служилые потащили в тюрьму, где уже сидели около десятка пятидесятников и сотников, с которых стрельцы собирались править рублей по 200–300.
На следующий день к арестованному подьячему пришли выборные по два человека от всех стрелецких полков, которые подробно расспрашивали о том, где происходила казнь Хованских, и кто из бояр при ней присутствовал. Баутин заверил стрельцов, что все происходило по царскому указу, и вскоре он был освобожден. Но на этом злоключения подьячего не закончились. 17 октября он прибыл в Переяславль, где после оглашения грамоты местные стрельцы «говорили такие же слова, что и в Киеве, с криком же». Баутина вновь поволокли в тюрьму, а воеводу начали таскать за бороду, грозились убить, но от смерти его спасли двое пятидесятников и полуполковник Б.М.Батурин. Во время очередного тюремного сидения к подьячему группами по 5 — 10 человек приходили стрельцы и расспрашивали о событиях в Москве. Некоторые из приходивших открыто заявляли: «Худо де то, что учинили начало, а конца не учинили, в то время всем было учинить боярам и приказным людем в одно время. А как де они пять полков соберутца ныне и придут к Москве, а их де братья будут в целости, то де полно той медведице при великих государях быть, так же и пестрой ризе [патриарху], так же де их пора послать в дальние монастыри». Интересовались стрельцы и о том, что «есть ли на Москве донские казаки?», и говорили между собой: «Дай де бог, чтоб наш человек туда прошол».
Через три дня подьячего отпустили, и он с тревожными вестями убыл в столицу. Однако местным властям удалось не допустить бунта. Повинуясь новой царской грамоте от 13 ноября, стрельцы в Киеве принесли «повинную» и выдали «пущих заводчиков». После соответствующего розыска бояре приговорили повесить 23 декабря в Киеве четырех главных смутьянов, чтоб «неповадно было иным так воровать и озорничать и невежничать». Едва правительству удалось усмирить московских стрельцов киевского гарнизона, как последовали вести о волнениях в Белгородском Московском жилом полку стольника и полковника С.Ю.Резанова.
На следствии выяснилось, что в декабре группа стрельцов, вернувшихся со службы в Киеве, затевала учинить в Белгороде у разрядной избы «всполох». Поводом для подготовки выступления стал принесенный стрельцами список жалованной царской грамоты, в которой указывалось: «на бояр и на воевод и на полковников никакой работы не работать и сена не косить», и что «налог никаких чинить никому не велено». Еще летом белгородские стрельцы подавали в приказ Надворной пехоты челобитную, в которой жаловались на то, что подъемных денег и жалованья им дают «не против нашей братьи надворной московской пехоты». Теперь белгородцы, получив в свои руки «подлинную» грамоту, мечтали отстоять свои права перед полковником и предъявить счет пятидесятникам «во всяких стрелецких поборех прошлых годов». О замыслах стрельцов властям стало известно благодаря изветам солдатского капитана А.Вейта и стрелецкого пятисотенного пристава И.Борисова. По итогам розыска, завершившегося в феврале 1683 г., к наказанию были приговорены пятеро стрельцов и четверо лиц иных званий. После битья кнутом все они были переданы обратно в Белгород «на крепкие поруки з записьми».
Неутихавшее «смятение» среди служилых людей, находившихся в провинции, свидетельствовало о том, что до полного «замирения» в стране было еще далеко. Настоящим испытанием для нового начальника Стрелецкого приказа думного дьяка Ф.Л.Шакловитого стали события, произошедшие в Москве в последние дни декабря 1682 г. 26-го числа в Приказ заявилась большая толпа стрельцов Павлова полка Бохина, которая «с великим невежеством и шумом» стала требовать перевода в другой полк бывшего пятисотенного И.Трофимова «с товарищи». В ответ им было сказано, что приказ о переводе уже отдан и «бити челом о том не о чем». Стрельцы, удовлетворившись ответом, стали покидать помещение Приказа, но вдруг с еще большим шумом повернули назад и стали требовать отдать им на расправу нынешнего «пятисотенного Исачку Борисова и пристава Канд-рашку». Однако Ф.Л.Шакловитый ответил твердым отказом, и стрельцы были вынуждены удалиться ни с чем.
Вернувшись в свой полк за Москву-реку, бохинские стрельцы стали бегать «по слободе и говорили, что де пора опять заводить по старому иттить в город». Но власти действовали быстро и решительно. По распоряжению начальника Стрелецкого приказа полковник П.Ф.Бохин в тот же день послал в полк капитана и своих денщиков, которым было велено арестовать «пущих завотчиков» Ивана Жареного «с товарищи». Однако стрельцы указа ослушались и не выдали своих полчан. Не подействовали и уговоры самого полковника, лично явившегося в слободу. На его требование выдать смутьянов стрельцы стали кричать: «Хотя де нас всех велят и перевешать, мы того Ивашка не отдадим». 27 декабря Шакловитый отдал приказ Стремянному полку и полку А.И.Данилова разоружить замоскворецких стрельцов, отобрать у них ноябрьскую жалованную грамоту и взять под стражу главных «завотчиков». Приказ был незамедлительно исполнен, и в тот же день на Красной площади состоялась казнь «воров и пущих возмутителей и мятежников» И.Жареного, И.Пелепелки и еще нескольких стрельцов. Но царскому указу полк Бохина было велено от караульной службы отставить до тех пор, пока его стрельцы не выдадут прочих смутьянов, которые «за него Ивашка Жареного стояли». Не желая еще больше озлоблять стрельцов, власти от имени государей «пожаловали вас, поминая прежние ваши службы и раны, и полонное терпение, за те ваши великия и тяжкия вины смертию казнить вас не велели, а велели вам вместо смерти дата живот в другой ряд».
Осознав, что их дело проиграно, стрельцы полка Бохина, начиная с 28 декабря и «по многия дни», стали группами по 200 и больше человек приходить в Кремль к Красному крыльцу и приносить «повинную». В знак своего смирения одни клали головы на принесенные плахи с вонзенными топорами, другие ложились на землю. Правительство выждало какое-то время и в один из дней в начале 1683 г. выслало к винившимся боярина П.М.Салтыкова, окольничего К.О.Хлопова и думного дьяка Ф.Л.Шакловитого. На вопрос придворных: «Что они пришли и с какою виною?», — стрельцы отвечали: «Сказывают де великим государем, что мы бунт заводим; и от нас де бунту и заводу никакова нет, чтобы де о том великие государи указали розыскать будет де какой от нас бунт или завод объявитца велите де, великие государи, нас казнить всех». О просьбе стрельцов было доложено «в Верх», после чего просителям приказали перейти под окна Грановитой палаты. Здесь стрельцы вновь положили головы на плахи и легли на землю. Насладившись зрелищем выражения верноподданнических чувств, государи распорядились стрельцов простить, жалованную грамоту вернуть и разрешить нести караульную службу по-прежнему.
События вокруг полка Бохина подтолкнули правительство ускорить меры по очищению столичного гарнизона от лиц, склонных к «шатости». Организация масштабной работы по чистке стрелецких рядов была возложена на начальника Стрелецкого приказа Ф.Л.Шакловитого. Первыми подлежали чистке стрелецкие полки, которые должны были вернуться в Москву с Украины но окончании срока городовой службы. Еще в начале декабря 1682 г. на смену им из столицы были посланы шесть стрелецких полков (М.Ф.Ознобишина, Ф.И.Головленкова, Б.Ф.Дементеева, С.И.Рославлева, А.И.Нор-мацкого, П.И.Борисова), командирам которых было приказано по прибытии на места изъять у служебных полков и выслать в Стрелецкий приказ списки июньских жалованных грамот, от которых «в народе чинитца сумнение».
В начале 1683 г. из Батурина в Москву был выслан полк С.С.Вой-екова. На подходе к столице из его состава были выделены 96 человек, которых определили на службу в Коломну. Еще восьмерых разослали в ссылки в города Полатов и Царев-Борисов. Вслед за полком
С.С.Войекова власти стали «перебирать» пять других полков (С.Г.Сергеева, М.Ф.Философова, И.И.Нармацкого, Л.П.Сухарева, Н.И.Полуэхтова), которые были переведены из Киева, Батурина и Переяславля в Севск. Здесь, в центре Севского военно-административного разряда, из числа «зернщиков», пьяниц, «расколыциков», убийц и грабителей был сформирован сборный полк численностью 530 человек. Очищенным от смутьянов полкам было велено выступить к столице по Калужской дороге «порознь» с интервалом в одну неделю во избежание тесноты на станах, мешкоты в подводах, скудости в съестных припасах и конских кормах. Оставшимся в Севске стрельцам разъяснили, что собраны они на время для «береженья от приходу воинских людей татар». После ухода московских полков сборный полк «с поспешаньем» был переведен в Курск.
Власти торопились удалить из Севска только что сформированное подразделение, так как сюда вскоре должен был прибыть другой сводный полк, собранный из числа неблагонадежных стрельцов московских полков, прибывших на службу в Киев, Чернигов и Брянск (Б.Ф.Дементеева, В.С.Боркова, Т.А.Кишкина, А.И.Нар-мацкого, П.И.Борисова). Временно возглавить сборный полк, численностью 606 человек, было поручено полуполковнику К.Саврасову. «Сведенцам» объявили, что присланы они «на время для того, что ныне великих государей у великих и полномочных послов с польскими камисары съезды, и им быть в Севску до тех мест, по-каместа съезды минуютца, потому что Севск от того съезжего места не в дальних местах»14.
Пока на Украине шло формирование сборных полков, в столице власти готовились к выселению семей стрельцов, заподозренных в «шатости» и недопущенных к Москве. Организаторам высылки стрелецких жен и детей была дана подробная инструкция, по которой велено было «в то же время послать к ним с Москвы жон их и детей Тульскою дорогою, чтоб им с полками, которые будут с службы отпущены не встретитца, И отвесть их в Куреск и Севеск на ямских подводах, и дать им на две семьи по три подводы, а дворы свои велеть им продавать повольною ценою. И учинить то все по ведомости вскоре, до приходу к Москве стрелецких полков из Мало-росийских городов» У
Известие о высылке из Москвы вызвало среди стрельчих многочисленные протесты. Многие открыто поносили правительство и пытались укрыться от ссылки среди родственников и знакомых. Однако власти и в этом вопросе действовали решительно. «За непристойные слова» стрелецкой жене Никитина полка Полуэхтова Фроловой Федорке была отсечена голова. Повсеместно проводились розыски скрывавшихся женщин, затянувшиеся до конца 1683 г. Сохранился один из наказов городских властей, датируемый 30 декабря 1683 г., по которому велено было дворянину Я.Рыкачеву «в Мещанской слободе стольников и полковников Семенову полку Войекова да Микитина полку Полуэхтова, стрелецких жен, у которых мужья ныне на службе великих государей в розных украинных городех, послать к мужьям их на вечное житье. И те стрелецкие жены от той посылки ухоронились, а иные, покинув дворы свои, тех полков стрелецких слобод бежали и живут в розных местах утайкою. Мукою те стрелецкие жены объявятся и тем людем про них извещать, и имая их, приводить в Стрелецкий приказ. А которые тех беглых стрелецких жен и детей учнут укрывать или тайно у себя держать, а после про то сыщетца, что они про побег их от тое посылки веда, а Новомещанской съезжей избе про них не известили, и тем людем за тое понаровку бьипь сосланным в украинные города з женами и з детьми на вечное житье»16.
Особой заботой правительства стала высылка из столицы отставных стрельцов, «потому что в тех отставных много воров» и «от них проходят многие воровские затейные слова». Велено было отцов «выписных» стрельцов разослать к их сыновьям, а одиноких и тех, у кого дети малы отправить на прокормление в монастыри. Всем стрелецким детям предписывалось «быть до совершенных лет у отцов своих», а стрелецкие власти должны были «памятовать», что, как только эти дети подрастут, в московские стрельцы их «не пущать».
Стрельцы, находившиеся в Курске и в Севске, узнали о том, что им предстоит остаться здесь навсегда в тот момент, когда к ним стали прибывать их семьи. Только тогда власти решились объявить, что «на Москве им за многую их мимошедшую шатость быть им немоч-но». Указывалось также «им быть в московских стрельцах по прежнему», жалованья давать с тех городов без вычетов и недодачи, а на службы ходить с московскими полками по очереди. Городовым воеводам велено было выделить новопоселенному служилому люду особые земли под дворовые постройки, «а в тех слободах построить им съезжие избы и на полковой ратной строй анбары против того ж, как построено на Москве в стрелецких слободах». «Выписным» стрельцам дозволялось также в главные церковные праздники и в дни государевых ангелов давать погреба и «ходить им в те и в ыные нарочитая дни в цветных кафтанах, против того ж, как и на Москве».
Раздав стрельцам жалованье и по 5 рублей «на дворовое строенье», власти выразили надежду, «чтоб они, видя к себе такую их го-сударскую милость, и жалованье, и милостивое разсмотрепие, не оскорблялись, и в тех городех жили с радостию, им, великим государем, служили верно и на их государскую милость и впредь всегда были надежны» ". Вскоре к курским стрельцам было прислано пополнение. В их ряды влились еще 88 бывших московских стрельцов из 14 полков, собранных по разным городам, где они находились на службе или в ссылке. Командовать Курским «выписным жилым полком» был прислан стольник и полковник Константин Ильич Арпов «для того, что он подъемных денег не заслужил»18.
В течение 1683 г. из числа высланных из столицы стрельцов были сформированы еще три «выписных жилых полка», размещенных в Киеве, Пскове и Мензелинске. Общая численность двух последних подразделений к концу года составила 913 человек. Позднее эти два полка были переведены на службу из Пскова в Новгород, из Мензе-линска в Казань. Бывшие московские стрельцы, поселенные в Поволжье, вошли в состав Казанского военно-административного разряда, к ведению которого относилась организация военной службы на восточных окраинах страны. В одном из документов 1686 г. впервые упоминается посылка на службу в Верхотурье полка московских стрельцов. Командовал им стольник и полковник Федор Исаевич Скрипицын, в подчинении у которого находилось 500 человек стрельцов и шесть пушкарей В лице бывших столичных мятежников сибирские власти, постоянно жаловавшиеся на нехватку ратных людей, получили хорошо обученное воинское подразделение.
Однако правительство понимало, что одной рассылкой в дальние города «негодных» стрельцов добиться полного умиротворения столичного гарнизона не удастся. Во все города, где стояли стрелецкие полки, были разосланы грамоты «с милостивым словом», «чтоб они тому порадовались и за выписных, которые из их полков устроены будут в городех, не оскорблялись». Воеводам предписывалось также не держать в одном месте много полков и «посылать ис тех сторон на службы, хотя и не в очередь, чтоб впредь к дурну скорого согласия и поспешанья у них не было». Воеводы должны были следить и за тем, чтобы стрельцам от их полковников и других начальных людей «для взятков приметак и теснот, и обид не было»20.
Самое пристальное внимание правительство уделило вопросу очищения стрелецких рядов от наиболее ненадежных элементов — беглых холопов, в значительном количестве записавшихся в московские стрельцы в смутное время и ранее. Не случайно требование властей «выкинуть ис того строю всех и отдать их помещиком и вотчинником по крепостям» стало одним из обязательных условий капитуляции мятежного гарнизона. 8 февраля 1683 г. был издан указ об отдаче помещикам их беглых людей, записавшихся в стрельцы в 1681-82 гг. Также велено было с тех людей майское денежное жалованье 10 рублей не править, «а править с приводцов, которые их в службу приводили». В конце марта последовал новый указ о «неотдаче» беглых вдов и девок, вышедших замуж за московских стрельцов. В качестве компенсации их бывшим владельцам указывалось взять с мужей-стрельцов по 10 рублей21.
В ходе выявления беглых холопов и иных «воров» особое внимание было обращено на «астраханцов», от которых на Москве может «быть небезопасно, да и смирить их будет трудно». К этой категории неблагонадежных лиц были отнесены стрельцы, взятые на службу с понизовых городов вскоре после подавления разинско-го бунта. В результате жестких правительственных мер и многочисленных розысков большинство московских полков стали «малолюдны». По подсчетам советского историка В.И.Буганова, «в течение года после восстания общая численность стрельцов в Москве была сокращена на 5 тыс. человек». Восполнить нехватку личного состава власти планировали «добрыми людьми», «а меж ими хотя немногие пьяницы или зерныцики и будут — и от тех онасатца нечево: всегда они будут под властию и в руках».
Естественно, далеко не все стрельцы безропотно восприняли действия правительства по достижению «примирения». Многие пустились в бега, не желая оказаться в ссылке или в руках своих бывших хозяев. Для их поимки местным властям было отдано распоряжение «по большим и по проселочным дорогам и по малым стешкам, и на реках, и на мостах, и на перелазах, и в ыных причинных местех поставить заставы». Городовым воеводам предписывалось задержанных беглецов и их «поноровщиков» сажать в тюрьмы, а их списки и допросные речи присылать в Москву. И все же многим беглым стрельцам удавалось преодолеть всяческие заслоны и укрыться в отдаленных районах страны. Только на Яике за 1683 г. объявилось более 300 беглых, в основном бывших стрельцов, которых казаки отказались выдать властям.
Повсеместные розыски лиц, причастных к «мимошедшей шато-сти», порой приносили неожиданные результаты. В июле 1684 г. прокричал «страшное великих государей слово» монах Иоасаф Са-рапа, содержавшийся в тюрьме Псково-Печерского монастыря. На розыске чернец заявил, что в мае 1682 г. к нему приходил старец Симеон, и говорил, что он беглый стрелец Сенька Юрлов московского полка Василия Пушечникова и что «наложено у него черное платье собою». Далее лжемонах поведал, что «пришел он во Псков, чтоб наговорить во Пскове стрельцов и казаков, чтоб побить дворян всех, а на Москве побить бояр всех на Семен день». Старца Симеона сыскать не удалось, так как монастырь он покинул еще в августе 1683 г. В ходе дальнейшего следствия к делу был привлечен «пскови-тин» Герасим Станищев, якобы имевший «тайные замыслы» с чернецом Иоасафом. Но от него удалось лишь добиться не совсем внятных показаний о том, что в некое время «в Великом Новгороде учал быть совет к бунту от московских стрельцов и для подлинного розыску присланы были во Псков московские стрельцы». Больше никаких результатов следствие не дало, и власти ограничились казнью расстриги Иоасафа.
Это дело не представляло бы особого интереса, если б не другие факты, обнаруженные в Новгороде. Совершенно случайно в руки местных властей попала частная переписка дворянской семьи Вындомских. В одном из писем старший Вындомский Тихон писал своему сыну Марку о том, чтобы он «промыслил у новгороцких стрельцов Московского приказу себе челобитную, чтоб у них быть ему Марку головою, а их де стрелецкого челобитья ныне слушают, и по их челобитью так и укажут». Отец рекомендовал сыну, «чтоб он, Марко, новгородских стрельцов взбунтовал и велел бить челом о заслуженных и вычетных денгах и об нем Марке, и о брате ево Вавиле к себе в головы». Внимание приказных людей, проводивших розыск, привлекли не только слова о бунте, но и то, что в другом послании к сыну Тихон Вындомский извещал Марка о готовности Хованских оказать ему содействие в его деле.
Речь шла о стольнике князе П.И.Хованском Меньшом, который, по словам отца, «всякого добра детям ево Тихоновым делать рад». Вындомский-старший советовал сыну по приезду князя в Новгород окружить его всяческим вниманием, так как «князь Иван Хованский к нему писал о тебе», а «ныне де князю Ивану зело добро, он ныне и правит все». Неожиданно получали подтверждение угрозы казненного начальника надворной пехоты, пугавшего в Коломенском царевну Софью возможным «бунташным» приходом к Москве новгородских служилых людей. Однако страхи вокруг «хованщины» постепенно уходили в прошлое. Правящим кругам, разделенным на враждующие группировки, предстояло решать уже другие политические задачи.
Стрелецкие смуты конца XVII века
Очистив Боярскую думу от представителей клана Хованских, царевна Софья Алексеевна и ее единомышленники приступили к новому распределению государственных ролей. Ведущее положение в правительстве князя В.В.Голицына было закреплено пожалованием ему 19 октября 1682 г. почетного титула «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателя». В декабре в управление боярину были переданы Иноземский, Рейтарский и Пушкарский приказы. Фаворит Софьи приложил максимум усилий для того, чтобы посадить в других ключевых военных ведомствах преданных ему людей. Руководство Разрядным приказом перешло думному дьяку В.Г.Семенову. Стрелецкий приказ возглавил думный дьяк Ф.Л.Шакловитый.
Значительное представительство в Думе вновь получили родственники царевны Софьи — Милославские. Вместе с боярами Иваном Михайловичем и Матвеем Богдановичем в ее состав вошли окольничие Л.С.Милославский и состоявшие с ними в родстве А,В.Толстой и В.С.Нарбеков. К этой группировке тесно примыкали бояре князья Одоевские, Прозоровские, представители некоторых других знатных фамилий, игравшие заметную роль при дворе старшего царя Ивана Алексеевича, где сосредоточилась вся политическая жизнь страны. Значительно менее привлекательной для придворных чинов была служба при особах царя Петра Алексеевича и его матери царицы Натальи Кирилловны, которые «жили по вся лето в Преображенском своим двором аж до самой зимы». Из числа думцев верность Нарышкиным сохранили около двух десятков лиц, в том числе представители таких известных родов, как Стрешневы, князья Черкасские, Урусовы, Ромодановские, Троекуровы, Особые доверительные отношения связывали царя Петра с его воспитателями: кравчим князем Б.А.Голицыным и думным дьяком Н.М.Зотовым.
Очевидный раскол среди правящих кругов вызывал пристальное внимание как иностранных резидентов, так и русских современников.
Саксонец Г.А.Шлейсинг, посетивший Москву в 1684 г., отмечал, что «бояре и важные господа очень симпатизируют младшему [царю]…. но стрельцы и простые люди склоняются к старшему» Иноземец несколько преувеличивал, говоря о симпатиях московской знати к царю Петру, Большинство придворных «вздыхало» о недолговечности старшего царя, но было вынуждено задумываться о дальнейшей карьере и будущем своих детей. По этому поводу князь Б.И.Куракин писал, что при дворе царя Петра «все молодые люди были первых домов». Младшее поколение родовитого дворянства связывало свои надежды с Петром Алексеевичем и было недовольно засильем r правительстве «ничтожных людей», на которых делали ставку сторонники Софьи.