Царевна Софья приняла челобитную от стрельцов и, «утешая их свирепства и дерзость», повелела выдать в московские слободы царскую грамоту, а также воздвигнуть на Красной площади памятный столб. По приказу боярина князя И.А.Хованского и его сына текст грамоты был быстро размножен и выдавался в «разных местах без записок» в приказных книгах. Жалованные грамоты выборные стрельцы большинства полков получили в тот же день. Писаны они были «на александрийских листах за царственными красными печатями». Получив «индульгенцию», служилые понесли грамоты «на главах» в приказ Надворной пехоты и «велели по церквам звонить в колокола, а ис приказу, доколе несли в съезжия избы, тогда играла музыка поход». Аналогичные документы поступили и в другие московские слободы, но гораздо позже и без всякой помпы. Знак стрелецкой «доблести» — каменный столб сооружался «с великим поспешанием» под присмотром полковника И.Е.Цыклера и полуиол-ковника И.Г.Озерова. Исполнен он был наподобие шатра, покрытого «черепицею муромленою». На каждой из четырех сторон были прикреплены луженые медные листы, на которых «уставным писанием со златою прописью во царском именовании» были выгравированы тексты, повторяющие жалованную грамоту от 6 июня.
Само содержание челобитной и составленной на ее основе царской грамоты свидетельствовало о том, что создавались эти документы без какого либо участия горожан «неслужилого чину». Кроме общих требований оградить «всяких чинов людей» от незаконных притеснений начальников, взяток и волокиты служащих приказов все остальные положения этих документов касались только повседневной жизни служилого люда. Надворная пехота добивалась и получила согласие на увеличение выплаты подъемных денег с 2 до 3 рублей на человека, на запрет делать из их жалованья «вывороты» на «всякие приказныя полковые строенья», работать на полковников, их «друзей» и других начальных людей. Также запрещалось брать деньги за дворы и «недослуженаго» с отставных стрельцов, вдов и стрелецких детей. Особо оговаривался порядок наказания виновных из числа стрельцов и солдат: «А винным наказанье чинить по розыску с подлинным свидетельством, смотря по вине, кто чего достоин, при пятидесятниках и десятниках, а салдатов при урядниках. А кнутом их, надворные пехоты и салдат, на Москве без нашего, великих государей, указу из Стрелецкого приказу, и в полкех и в городех без ведома бояр наших и воевод им, полковником, не бить».
Значительное место в документах было отведено вопросу контроля над поступлением в казну денежных доходов, из которых должны были выплачиваться деньги по майскому челобитью стрельцов и солдат. Служилый люд настаивал на том, чтобы у денежного сбора «в приеме и в расходе» стояли выборные из числа посадских, гостей и торговых людей. На себя эту обременительную казенную службу они брать не желали, и, более того, требовали передать посадским целовальникам прием и раздачу стрелецкого хлеба, что ранее входило в обязанности выборных людей от стрелецких приказов. В ответ тяглецы черных слобод били государям челом в том, что для них, «людей скудных и должных и от постоев и от пожаров разоренных», новая служба будет крайне обременительна. Правительство, не смея перечить мятежникам, решило привлечь в целовальники помимо чернослободцев людей из дворцовых и казенных слобод. Такое решение задевало интересы значительного числа прожиточных горожан всех московских слобод и не могло не вызывать раздражение диктатом стрельцов. Роптали и состоятельные торговые люди, для которых согласие правительства не давать им более «в долг», т. е. в кредит, государевой казны7, создавало серьезные трудности в осуществлении коммерческих операций.
В лице «лучших» горожан власти приобретали надежных союзников, так как многие тяглецы «в то время были в шатости». Выше уже говорилось о том, что к восставшим стремилась примкнуть и часть холопов, но стрельцы 6 июня дали письменное заверение, что «у них с ними, боярскими людьми, ни с кем приобщенья никакова и думы нет», и отныне будут они «во всем всякого добра хотеть со всякою верностью безо всякие хитрости», Однако и правительство, и мятежники лукавили, давая друг другу обещания. Стрельцы с особым вниманием и большой тревогой прислушивались к тому, что говорят в народе. «Огонь ярости гневной» вызвал среди восставших извет крещеного татарина Матвея Леонтьева, который донес на троих бояр князей Одоевских, якобы те замышляют «стрельцов половина разослать по городом, а другую половину перевешать в Москве около Землянова города», О том, что «хотят бояре стрельцов переводить всякими вымыслы» прокричал «государево слово» и ярославский посадский человек Иван Биязев. Но под пыткой оба признались в ложности своих доносов. Леонтьев заявил, что пошел на этот шаг из-за малого «корма», а Биязев хотел «в Московском государстве смуту учинити» и «выжещи Москву».
Казнь обоих возмутителей «спокойствия» состоялась на Красной площади 14 июня. В тот же день в Константиновском застенке скончался под пыткой дьяк Михаил Вешняков, который был арестован по «оговору» своего холопа. Последний утверждал, что его хозяин с сыном, сговорившись с бывшими полковниками, «собирают войско и нанимают боярских людей на стрельца по двадцати человек, чтобы стрелецкия полки вырубити». Был взят к розыску и Матвей Вешняков — один из отставных стрелецких командиров, но ему удалось «вместо смерти» упросить стрельцов постричься в монахи. Менее снисходительной была судьба к другому полковнику — Степану Янову. По указанию боярина князя ИАХованского он был доставлен из Переяславля в Москву и отдан на растерзание стрельцам. После жестоких пыток 14 июня Янова четвертовали на Красной площади.
В такой обстановке, когда «немногие дни были без стрельбы» проходила подготовка к венчанию на царство юных государей. Торжества, намеченные на 25 июня, чуть не были сорваны новым выступлением стрельцов и сочувствовавших им горожан. В этот раз их объединяло общее стремление порадеть «за старое благочестие». Движение московских раскольников зародилось в ходе майских событий, когда служилые люди держали меж собой «совет заедино, что в царствующем граде Москве старую православную веру возобнови™». Инициаторами выступления против официальной церкви стали стрельцы бывшего Титова полка, которые при содействии соседей, жителей Гончарной слободы, избрали себе вождей — «расколоучителей» Никиту Борисова, Ивана Курбатова, Савву Романова, отца Сергия и Никиту Пустосвята, Через них к движению примкнули «мног народ промышленники и чернь».
Свои требования раскольники изложили в челобитной, поданной начальнику приказа Надворной пехоты. Принимая прошение, И.А.Хованский заявил: «Азе и сам, грешный, вельми желаю, чтобы постарому было во святых церквах единогласно и немятежно». Князь заверил челобитчиков, что более за веру «вешать, да в срубах жечь не будут», а царей венчают по старому обряду. Он же обещал организовать «на Лобном месте пред всем народом» собор с участием патриарха, чтоб тот дал ответ «против» челобитной. Не согласился Хованский только с требованием перенести венчание царей с 25 июня на 3 июля, но дал согласие провести собор «в пяток» 23 июня.
По достигнутой договоренности в пятницу выборные во главе с Н.Пустосвятом, отцом Сергием и другими явились к Красному крыльцу. Вслед за ними «народ мног тут собравшеся мужеска пола и женска». К делегации вновь вышел князь И.А.Хованский, который принял от раскольников прошение и отнес его «в Верх к царем государем». По приказу боярина челобитчиков пустили в Ответную палату. Через некоторое время князь вернулся к ним с ответом, что прения о вере решено провести в среду 28 июня. Изображая свою значимость, Хованский еще раз заверил Н.Пустосвята, что царей будут венчать по-старому, для чего просил приготовить необходимое количество «просфир воображения старым крестом», которые он намеревался передать патриарху. Однако в день торжеств начальник надворной пехоты так и не удосужился обеспечить присутствия вождя раскольников на обряде венчания. Потолкавшись в давке у дверей Успенского собора, Н.Пустосвят понял тщетность своих усилий. Приготовленные просвиры он раздал своим верным последователям «благословения ради» и покинул Кремль.
Несмотря на то, что князь И.А.Хованский так и не выполнил своего обещания, раскольники продолжали верить в его заступничество и активно готовились к предстоящему собору. Выборные стрельцы Михайлова полка Ознобишина (бывшего Титова) отправились по стрелецким слободам собирать подписи под «большой челобитной от лица всех православных христиан». Но приложить руку к документу согласились только стрельцы девяти полков и пушкари. Остальные, ссылаясь на то, что «отвечать против челобитной не умеем» и что «все то дело не наше, сие дело патриаршее», подписываться отказались, но согласились «стоять за православную веру и смотреть правду». Подавляющая часть стрельцов была равнодушна к разгоревшимся спорам о вере, а многие из них сами выступали в свое время в роли гонителей раскольников, Сказывались на настроениях надворной пехоты и действия церковных властей, за которыми стояло правительство Софьи. Патриарх Иоаким, «посылая по выборных служивого полку, воздавая им честь велию и повелел поить их разными питьями и подачи посылая им, такоже и дары великие, чтобы не поборники были православию [старого обряда]».
Самые твердые ревнители «древнего благочестия» среди стрельцов 28 июня отправились к князю И.АХованскому узнать, в котором часу им приходить на собор. К выборным присоединились и «посадские многие». В Ответной палате они прождали долгое время, пока боярин ходил «в Верх». Спустившись, Хованский трижды торжественно спросил пришедших: «Все ли полки заедино хощете стоять за старую христианскую веру?», — на что раскольники отвечали: «Мы, государь царской боярин, все полки и чернослободцы заедино рады стоять за старую православную веру». Но и после всех этих вопросов-ответов дело закончилось ничем. Проведение собора вновь было отложено.
Терпение раскольников истощалось. В понедельник 3 июля на патриаршее подворье явилась группа стрелецких выборных с «мирскими людьми» во главе с князем И.А.Хованским и «начата шумети без-страшно и шворити о святой церкви и о патриархе и о всем священном чине словеса нелепая, их же не подобает писати». Первым к патриарху был допущен начальник надворной пехоты, который говорило необходимости проведения собора на Красной площади при всем народе, «чтобы смущения о вере в народе не было». На этот довод Иоаким отвечал, что «тому делу без государского прибытия быти невозможно». Пока патриарх с боярином вели переговоры, выборных пригласили в погреба и поили «довольно водками и красным питием и медом». Только самые «верные» остались ждать в сенях. Когда стрельцы, не устоявшие перед искушением, вернулись к товарищам, те стали укорять их: «Уже де как станете отвечать патриарху и властям?».
Вскоре делегацию пригласили в Крестовую палату и стала она «народу полна». Некоторые выборные пошли к руке патриарха, но «из правоверных ни один не пошел». Тогда Иоаким обратился к собравшимся: «Чесо ради, братие, приидосте к нашему смирению и чесо от нас требуете?». За всех отвечал Хованский: «Пришли де государь, святейший патриарх, к твоему благословению всяких чинов люди, надворная пехота всех полков и солдатского строю выборного полку, и пушкари все, и чернослободцы, и посадские люди о исправлении старого благочестия православныя веры христианския побить челом». Затем боярин повелел говорить стрельцам. Зазвучали обвинения в адрес официальной церкви, которым патриарх и митрополиты противопоставляли свои доводы. Диалог явно складывался не в пользу церковных властей, и Иоаким стал упрашивать «сроку до среды собору быть». Многие стрельцы сомневались: «Против двоих человек ответу не дал, лишь только нас вином да медом поить знает, а нам против правды стоять будет». И все же по окончании «беседы» большая часть выборных пошла к патриаршему благословению, а с ними и князь Хованский.
Шумный и многолюдный визит раскольников к патриарху окончательно убедил правительство, что откладывать далее прения о вере становится опасным. За оставшиеся полтора дня до намеченного срока церковные власти попытались организовать идеологическое контрнаступление на сторонников старого обряда. На улицы города были высланы священники, обличавшие неправды деятелей раскола и ратов-шие за новую веру. «Об одну ночь» были напечатаны 160 экземпляров тетрадей, содержавших «слово» патриарха на Никиту Пустосвята.
Однако проповеди раскольников вызывали в народе большее сочувствие. Приверженцы «древнего благочестия», выступавшие за веротерпимость, теперь стали побивать и гнать прочь своих обличителей. На Красной площади народ чуть было не расправился с попом Саввой и «чернеца у Москворецких ворот биша довольно».
Утром 5 июля патриарх Иоаким провел торжественную службу в Успенском соборе, но все присутствовавшие на ней лица готовились будто «не к состязанию, но к побиению». В эго же время старообрядцы собрались в слободе Титова полка. Выборные стрельцы заявили расколоучителям, что «по прежнему боярину [князю И.А.Хо-ванскому] о сем деле не станем докладывать, потому что они паки станут просить: и мы вам весть учиним, так и приходите». Вскоре процессия раскольников с иконами, книгами и зажженными свечами двинулась к Кремлю «без всякого опасения и не докладывался царского величества». Караульные стрельцы, выполняя приказ властей, беспрепятственно пропустили делегацию, но оттеснить сопровождавшую староверов толпу не смогли. Кремль наполнился множеством народа, «иже ожидаши, что имать быти».
Н.Пустосвят и другие вожди раскольников расположились на подмостках на площади за Архангельским собором и начали народ учить «своему упорству и от церкви отступлению». Дабы воспрепятствовать агитации «лестцов и мятежников» патриарх повелел выйти к толпе протопопу придворной церкви Спаса Нерукотворного Василию, который на углу Грановитой палаты стал читать тетрадь «на обличение Никитино». Но стрельцы набросились на священника, стоявшего «весь дрожаще», и чуть было не убили его. От побоев попа спас один из расколоучителей — отец Сергий, который стал говорить служивым: «За что его бита? Он де не сам собою прииде, но послан от патриарха»,
За разворачивавшимися на площади событиями из окон Грановитой палаты наблюдала царевна Софья и все высшие придворные чины. Когда выборные стрельцы явились во дворец с вопросом о времени начала собора, к ним вышел князь И.А,Хованский. Выслушав общее требование провести прения о вере на площади перед всем народом, он отправился к патриарху в Успенский собор и стал принуждать его выйти на площадь. Однако Иоаким согласно оговоренному заранее сценарию заявил, что собор состоится в Грановитой палате в присутствии царственных особ, и наотрез отказался выйти к народу. Об этом решении Хованский известил предводителей раскольников и, переговорив с ними, вновь взялся уговаривать церковные власти явиться на площадь вместе с государями, но без царевен. Но Софья, несмотря на реальную угрозу мятежа, твердо стояла на своем и заявила, что «не оставит святой церкви и ее пастыря». Такая неуступчивость правительницы объяснялась не только ее решительным характером, но и трезвым расчетом. Ей было хорошо известно, что далеко не все стрельцы примкнули к раскольнической смуте и что сами вожди старообрядцев не были заинтересованы в доведении дела до крайности.
Хованский, видя такое упорство Софьи, решил повлиять на нее через других бояр, которых стал пугать тем, что «при них и нам быти всем побитым, так же, как и недавними часы нашу братию побили, и до мы наши разграбят». Но уговоры бояр не повлияли на решение правительницы. Царевна, опасаясь посягательств на патриарха, повелела ему явиться в Грановитую палату через заднее крыльцо, а не по Красному, парадному. Сюда же пришли царица Наталья Кирилловна, царевны Татьяна Михайловна и Марья Алексеевна, а с ними и весь царский синклит. После этого князю Хованскому было велено пригласить стрелецких выборных. Проводив в палату представителей служилых людей, боярин вновь вышел к раскольникам и сказал, что царевны желают выслушать их челобитную, но на площади «им быти зело зазорно». Полной неожиданностью для «отцов» староверов стало заявление Хованского о том, что собору ныне «некогда быти», так как «на дворе такоже уже поздно».
Расколоучителей охватили сомнения и страхи за свою участь, но начальник надворной пехоты заверил их, что «никакова худа не будет; разве что будет мне, то же и вам». Удовлетворившись этими обещаниями, «отцы» двинулись к Красному крыльцу и «много же с ними посадских людей поидоша», но караульные стрельцы «народ прутьями стали побивать» и к крыльцу их не допустили. На подходе к Грановитой палате с процессией смешалась толпа приходских попов, которых человек с 300 накануне было собрано и «заведено за палату», Раздался «шум велик и крик во всех людех», но стрельцы набросились на попов «и начата их под боки кулаками бить». Со всех сторон на Хованского посыпались упреки. Люди кричали о «подставе» и обмане, на что боярин только разводил руками и говорил: «Я ничего не знаю».
Когда раскольники вступили в палату, перед ними предстало необычное зрелище. На царских местах сидели царевны Софья и ее тетка Татьяна Михайловна. Ниже, в креслах, расположились царица Наталья Кирилловна, царевна Марья Алексеевна и патриарх Иоаким. Справа от них сидели высшие церковные власти, слева — весь царский синклит и выборные стрельцы. По меткому замечанию С.М.Соловьева, ревнители «пришли утверждать старую веру, уничтожать все новшества, а не замечали, какое небывалое новшество встретило их в Грановитой палате»8. Решение столь важного вопроса зависело теперь от воли женщин и, прежде всего, царевны Софьи, чего прежде на Руси не бывало. Для регентши сам диспут о вере не имел первостепенного значения. Главной целью для нее было придать ходу событий контролируемый характер.
От лица всех раскольников первым обратился к патриарху Н.Пус-тосвят. На его требование ответить по церковным догматам за Иоакима стал говорить архиепископ Холмогорский Афанасий. Но Никита набросился на него со словами: «Что ты, нога, выше главы ставишися, я не с тобою говорю, но с святейшим патриархом». Защитить владыку бросился один из выборных стрельцов, но упал «с степеней», и раскольники его «на кулаках понесоша». Вновь раздался крик и шум, так что народ на площади смутился. Ситуацией поспешила воспользоваться царевна Софья, заявившая Н.Пустосвяту: «Не тебе дела говорить с нами, и на очах наших тебе не подобает быти». Никита подчинился воле правительницы и отступил к своим приверженцам.
Дальнейшее чтение челобитной было поручено некому думному дьяку, который читал «зело стройно и внятно». Но, когда речь дошла до обвинений в еретичестве чернеца Арсения и патриарха Никона, Софья прервала чтение гневными словами: «Когда Арсений и Никон патриарх еретики, так и отец наш и брат таковы же стали? Ино по сем нынешние цари не цари и патриархи не патриархи и архиереи не архиереи стали? И мы сея хулы не хощем слышати, что отец наш и брат еретик, и мы де пойдем все из царства вон». Царевна встала и двинулась к выходу, Выборные стрельцы взволновались и стали уверять царских особ в своей верности и готовности «за них, государей, головы свои положить». Но раздались и другие голоса: «Пора де, государыня, давно вам в монастырь; полно де царством тем мутить; нам бы де здоровы государи были, а и без вас де пусто не будет», От таких слов решительность Софьи поубавилась, и она «с великм стыдением седе на царское место и повеле паки челобитную чести».
После завершения чтения царица Наталья Кирилловна покинула Грановитую палату, а «патриарх же и вси власти против челобитной нимало ответа не дали, только сидят повеся головы». Лишь Софья пыталась по-прежнему обвинять челобитчиков в неуважении к почившим государям и всей царской семье. «Со слезами» обращалась она и к выборным стрельцам, напоминая им, что «крест целовали великим государем, что за наш царский дом стояти» будете. Затем правительница вместе с церковными и светскими властями покинула палату и велела сказать раскольникам, «что указ им будет государской во иной день».
Старообрядцы покидали Кремль, возвещая всем о своей победе. На Лобном месте расколоучители призвали собравшийся народ отказаться от «Никоновой веры» и вернуться к истинному христианскому учению. В честь одержанной победы раскольники отслужили торжественный молебен в приходской церкви Титова полка и звонили в колокола часа три. Но Софья не собиралась сдаваться и предпринимала меры, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Во дворец были приглашены выборные стрельцы от всех полков, к которым царевна обратилась со словами: «Не променяйте вы нас и всероссийское царство наше на шестерых чернецов и не дайте в поругание святейшего патриарха и всего освященного собора». Затем государыня повелела раздать им «дары и чести великия». Пятисотенного Стремянного полка Никифора Силина правительница пожаловала в дьяки, а остальным велела раздать по 100 и по 50 рублей и «поить на погребах, чего ни хотят». Щедрые милости возымели действие, и стрельцы вновь стали говорить о том, что до старой веры им «дела нет», Только выборные Титова полка упорно стояли на своем и «повинную» дать отказались. Они уверяли, что если дадут властям обещание отречься от челобитной о старой вере, то «прибьют де нас камением рядовые стрельцы, как приидем в полк».
Видимо, с заяузскими стрельцами были солидарны и некоторые другие выборные. Царевна Софья попыталась надавить на упрямцев и велела отобрать в их полках оружие, жалованные грамоты и от караулов отставить — пусть «как хотят так и живут». Самых неуступчивых повели «за караул», но вскоре последовало распоряжение освободить арестованных. Правительнице не давали покоя слова одного из стрельцов: «С добром с ними не разделаешься, пора де опять за собачьи кожи приниматься». Софья принялась успокаивать выборных и говорить, что «государи в непокорстве вашем прощают, живите по-прежнему, а оружия и пороховой казны у вас не отнимают и жалованных грамот», но с них было взято обещание принести «с своею братиею заодно челобитную, что впредь сего дела не вчинять», после чего стрельцов отпустили из дворца.
Когда выборные вернулись в свои слободы и известили «братию» о данном обещании, рядовые стрельцы «стали за них приниматься: что де вы о правде посланы говорить, а неправду делаете, пропили вы нас на водках да на красных пойвах?». Посланцев обвинили и в том, что «ныне Титов приказ руками выдали без нашего ведома, а ино де иной также отдадите». Выборные оправдывались как могли и заверяли, что «сказок без вашего ведома не дадим». Некоторых «лучших» стрельцов рядовые посадили под арест в своих полковых съезжих избах. В скором времени выборные, оставшиеся на свободе, устроили меж собой совет, который происходил в слободе Стремянного приказа. На нем было принято решение в челобитной о вере раскольникам из числа посадских отказать, а царевну Софью известить о том, что «наша де, государыня, немощь стала», а рядовые стрельцы затевают «выборных всех прибить за неправду их, а к патриарху по-прежнему идти с барабанами»,
В царском дворце начался переполох. Патриарх явился к царевне Софье и начал причитать: «Теперь де наша конечная погибель пришла, напрасно де их раздразнили». Но регентша была уверена в себе. По ее приказу во все полки разослали памяти с распоряжением прийти «на опасный двор к Троице, иже на рву» по 100 человек от полка. Такой же указ получили солдаты и пушкари. Когда служилый люд явился на Красную площадь, к ним обратился некий придворный чин и прокричал, что «государи жалуют вас погребом». Началась раздача пития — на каждый десяток по ушату простого и «поддельного» пива, а также по мере меда. Стрельцы, солдаты и пушкари «и думать перестали» о прежних своих замыслах, «да и побежали всякой десяток с своим ушатом, да перепилися пьяны». Таким образом, за три дня «перебрали» все полки. Пьяные стрельцы стали кричать раскольникам: «Вы де бунтовщики и возмутили всем царством» и принесли царевне Софье свои «повинные», а самых видных расколоучителей взяли под стражу. Ранним утром 11 июля на Красной площади состоялась казнь Н.Пустосвята. Остальным «отцам» удалось избежать подобной участи благодаря заступничеству князя ИАХованского, который распорядился «смертию их не казнить», а сослать в Терки.
В бездействии начальника надворной пехоты в последние дни раскольнического движения еще раз проявилась вся двойственность задуманной им придворной интриги. Волею случая, оказавшись во главе всесильных мятежников, он попытался использовать ситуацию для укрепления позиций своего знатного рода, долгое время остававшегося в тени менее родовитых фамилий. Хованские понимали, что достигнуть своей цели они могут только при поддержке бунтовавших служилых людей и «во всем им, стрельцам, больше от безумия своего любительно снисходили и слепо угождали». Первое время такая тактика приносила свои плоды. По настоянию Хованского — старшего был удален из правительства один из главных конкурентов — И.М.Милославский. 25 июня, в день венчания государей царским венцом, его сын — князь А.И.Хованский был пожалован чином боярина. Стрельцы любили своего начальника, «батюшкой своим называли и завсегда за ним ходили и бегали в бесчисленном множестве и, куда он не ехал, во все голоса перед ним и за ним кричали: «Большой! Большой!»». Но, когда действия стрельцов стали наталкиваться на решительный отпор властей, Хованский уходил в тень, не желая портить отношения с царской семьей.
В тайне Хованский — отец мечтал породниться с царской фамилией, женив старшего сына на одной из царевен. Такая перспектива опьяняла князя Андрея, который стал открыто похваляться, что он может «по наследственной линии быть царем московским». Не раз от него слышали угрозы в адрес знатных особ, которых молодой боярин путал стрельцами. Какое-то время Хованским «ничего вопреки никогда прямо говорить никто не смел», и в народе стали поговаривать о том, что Хованские метят занять царский престол.
Сегодня трудно судить, насколько трезво оценивали отец с сыном свои реальные возможности в придворной борьбе. Некоторые современники указывали на то, что идея женить сына на царевне была внушена Хованскому интригами более опытных царедворцев, вбивавших клин между начальником надворной пехоты и влиятельным князем В. В.Голицыным. Последний в начале сентября жаловался царевне Софье, что старший Хованский «мстит мне недружбу, что у меня с его сыном». Роптали и другие вельможи, которых князь Андрей «всех лаял, поносил и переговаривал с великою наглостью». Отец же его не раз «грозил копьями» и «в гордости своей» заявлял, что если его не будет, то «никакая плоть не спасетца и станут в Москве ходить в крови по колено».