Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Характеристика того удивительного времени была бы неполной, если б мы упустили добавить, что помещик, о котором мы без нужды столь пространно повествуем, проторил дорожку к деканской церкви св. Троицы всего лишь год назад. Таким образом, оправдалось не только выражение «позор на весь мир», но и «стоять на паперти».

Долгие месяцы готовился и единоличник Штедронь, прежде чем закопать у себя на огороде сноповязалку, травокосилку, веялку и даже косу — этим он значительно облегчил свою совесть, поскольку обращаться с косой не умел.

Кое к чему готовилась и молодая математичка, классная руководительница Франтишка. А к чему именно — мы скоро узнаем.

Пока же уроки она проводит следующим образом: задаст вначале задачи, а потом уже до самого звонка ходит по классу, негодуя на директора, который, спасая свое реноме ученого и патриота, перешел преподавать в архиепископскую семинарию. «Перед нами две возможности, — заявил он педагогическому коллективу в завершение своей, впрочем, не слишком долгой карьеры в гимназии имени Бенеша, — это остаться и сотрудничать, ежедневно предавая самих себя, или уйти. Коммунизм противоречит моему научному воззрению, и потому я ухожу». В архиепископскую семинарию женщин на работу не принимали.

Что касается Франтишка, то он готовится к вещи куда более прозаической, идеология не играет в ней существенной роли. Пока.

Класс поставили в известность, что перевод из кварты в квинту[24], то есть из младших классов гимназии в старшие, будет зависеть от результатов строгого экзамена. Тот, кто успешно выдержит, должен будет решить, какой он изберет уклон: гуманитарный, то есть латинский, или технический. Точнее говоря, это будет уже второй выбор, первый был сделан при переводе из секунды в терцию, когда, выражаясь гиперболически — а впрочем, и не так уж гиперболически, — двенадцатилетним ребятишкам предлагалось выбирать между карьерой строителя плотин, дерматолога-венеролога или специалиста по церковному праву.

Для Франтишка, как и для его родителей, родственников и вообще окружающих, названные понятия по меньшей мере чужды; если нам не изменяет память, то о них ничего не сказано и в популярном в те годы ковбойском романе «Благочестивый стрелок». Поэтому у него забот полна голова. О строительстве плотин тогда еще не писали, так что единственное, в чем воплощалось представление Франтишка о технике, было: паровозы, паровые молотилки, велосипеды, танки, самолеты, пулеметы, автоматы, пистолеты, бинокли и лебедки. Автомобили в глазах Франтишка и большинства его товарищей были исключительно привилегией президентов.

Во время войны вахмистр Форман встречал на окраине Уезда — на окраине, обращенной к Праге, — автомобили президента республики Гахи{36} и его многочисленной свиты; после войны в том же направлении и к той же цели — к Ланскому замку{37} — проезжал президент Бенеш, и так же тянулся в струнку, встречая его, все тот же вахмистр.

Так что не будет преувеличением сказать, что Франтишек за всю свою жизнь видел куда больше танков и зенитных пушек, чем автомобилей.

Гуманитарный уклон в его представлении — это патер Бартоломей, «Requiescat in pace»[25], серое каменное здание юридического факультета — любимое место прогулок Франтишка, — на грозном фронтоне которого изображена связка прутьев с воткнутым в нее топориком, и, естественно, Град, видный из окон всех классов гимназии, равнодушный, монументальный и монотонный, кажущийся черным или серо-синим во время уроков рисования, пения (под патриотические песни типа «Дружно, братья, вперед, в блеске молний, грома, в свете звезд»{38}), либо родного языка, либо математики.

На уроках математики хорошо думается. С задачами Франтишек справляется в два счета, и тогда в душе его начинается спор. То, что он считает миром техники, близко его сердцу и пониманию. Веселые русские сержанты, солдаты, лейтенанты объяснили ему принцип действия огнестрельного оружия, дали даже пострелять по консервным банкам уездским мальчишкам с Леска и Жидова двора, к которым по месту жительства и по социальному происхождению относился и Франтишек. А «генеральша» Ютта фон Флотт (получившая уездские владения в возмещение за супруга, сложившего голову на фронте), которая имела обыкновение надзирать за обмолотом зерна или уборкой гороха и свеклы, нарядившись в баварский национальный костюм, снисходительно глядела, как семилетние босоногие чешские дурачки наперебой рвали из рук механика пана Урбана лопату с углем, чтоб только подбросить уголь в таинственно дышащий механизм молотилки, на верхушке которого вращался похожий на стрекозу маховик. С другой стороны, Франтишка завораживала своей загадочностью надпись над зарешеченным черным образом божьей матери, из которой он после последнего своего посещения монастыря запомнил только: «TU PIA VIRGO REGE…»[26] Гипнотизируют его и латинские слова в дипломе доктора Фрёлиха, и изображение дикторских фасций на фронтоне юридического факультета.

Трудно, ох как трудно решиться. И никто не поможет, потому что для тех, кто хотел бы помочь, безмерно далеко понятие церковного права или закона физики, что угол падения равен углу отражения. Те же, которые могли бы помочь, заняты поисками собственного отношения к новому режиму, стремясь, чтобы взаимная зависимость соответствовала бы по крайней мере приведенному выше физическому закону.

К счастью, наступает годовщина майских событий, и это хотя бы на время помогает забыть о решающем выборе.

Празднование этой годовщины проходит в Уезде под знаком классового перемирия. Сколько помнят старожилы, первомайские колонны — состоящие исключительно из коммунистов — всегда двигались из Уезда в Птицы. Социальный очерк деревни мы набросали, правда, наспех, однако и этот беглый взгляд убеждает нас, что иначе и быть не могло. Разве что уточнения ради добавим, что в те времена, когда предшественницей коммунистической партии была социал-демократическая, первомайские колонны ходили в Кладно. Но и теперь таинственные обитатели массивных твердынь игнорируют первомайские демонстрации, зато к демонстрантам с робкой непринужденностью присоединяются «соколы» (ведь все мы из одной деревни, все ходили в одну и ту же школу имени Масарика), аборигены той области, которую мы условно назвали Малым стадионом. А что тут такого, все ведь мы — единый Национальный фронт!{39} Разница только в одежде; в этом году, а может, и в последующие два-три безошибочно можно судить, кто бегал в школу босиком, а кто обутый, у кого сумки аппетитно пахли обильным завтраком, а кто этот завтрак у них выклянчивал. (Занятное слова «выклянчить»! Франтишек всю жизнь будет связывать его с белыми булочками, намазанными маслом, с розовыми кружочками колбасы и фруктами.)

При всем уважении к рабочему празднику, колонна, только что двинувшаяся в путь, смахивает на карнавальное шествие. Впереди мы, правда, видим флаги, но тотчас за ними вышагивает по-военному директор государственного имения Вашак в форме французского легионера времен первой мировой войны: голубой берет, голубой френч, голубые галифе и почему-то (причины не совсем ясны) резиновые сапоги. Быть может, форменные в починке. И нельзя ставить в укор Франтишку, что он спорит со своим лучшим другом Йиркой Чермаком о происхождении и значимости медалей, которыми густо увешана директорская грудь; обоим мальчуганам хватает работы, чтоб разобраться в сути современных событий, тем более что Франтишек еще не решил, подаваться ли ему в гуманитарные науки или в технические, и Праздник труда, пожалуй, не столько помогает, сколько мешает ему сориентироваться.

За экзотическим голубым рыцарем прошлых военных авантюр идут женщины в темных юбках, белых блузках и красных платочках. Это работницы со скотного двора, с полей и огородов. Они составляют ядро колонны. К сожалению, между женщинами и их мужьями в черном шагает строй «соколов». После не очень давней манифестации ненависти к новому режиму на XI (и последнем) Всесокольском слете{40}, после того как «соколы» бурно аплодировали при всяком упоминании имени Бенеша, присутствие их в рядах рабочей колонны, выражаясь эвфемически, курьезно. Но нам ничего не остается, как проглотить этот факт.

Если Франтишек был смешон, упрощая описание своего «дома» в сочинении, чтоб не выглядеть смешным в глазах сыночков генштабистов и отпрысков часовщиков и создать впечатление, будто и у него есть дом, то в этом желании Франтишек был не одинок. Да, это было бы в высшей степени смешно, если б не было так трогательно… В первомайской колонне шли женщины и дети в «национальных» костюмах. Между тем в Уезде нет ни одного исторического памятника. Ни одной традиции. Нет в нем ни одного обычая, привычки, акта, обряда, которые бы хоть отдаленно напоминали фольклор. А может быть, как раз поэтому некоторые сентиментальные души мужского и женского пола неустанно играют в прошлое, все время что-то выдумывая. Это производит тягостное впечатление. Расфранченные жены помещиков, до недавних пор проводившие лето за границей, а свободное время в пражских кафе, все эти дамочки, для которых члены семьи Бати{41} просто «Маня Батёва» и т. п., — все они видятся нашим мечтателям этакими патриархальными хозяюшками, а испитые селадоны, убивавшие время в игорных домах (для многих из них даже роскошный отель пана Крампера был всего лишь игорным притоном), — патриархальными отцами семейств. Наивные простаки рядятся в пестрые тряпки по образцам, заимствованным с картин или из описаний батраков, этих перелетных птиц, повидавших даже исторические места, или по кинофильмам, в которых бездельники «Баррандова»{42} и «Люцерна-фильма», уплачивая дань сельскому происхождению своих далеких предков, а также и требованиям времени с его навязчивыми идеями, заставляли девиц в ролях Марьянок, Ганок, Теренок и Катюшек произносить фразы, слепленные из диалектизмов, разували их, пуская босыми бегать по лужайкам, и наряжали в костюмы, взятые напрокат в этнографических музеях.

«Национальные» костюмы надевали по всякому поводу. Выдумывали какое-нибудь майское гулянье, бал батраков или любительский спектакль для того только, чтоб нарядиться пейзанами и пейзанками и забыть на минуту, что в жилищах у них шастают крысы, а дочери ходят в школу, обмотав головы платками, потому что их намазали керосином — то было единственное средство от вшей.

Итак, первомайская колонна трогается, шахтерский оркестр наяривает самые веселые марши, и — ничего не поделаешь — эта музыка разгоняет последние мысли и сомнения, вызванные участием в демонстрации местных лавочников, старших служащих государственного имения, строительных подрядчиков и владельцев похоронных бюро.

Если Франтишек все еще не может решить, каким образом устроить ему дальнейшую жизнь, то его классная руководительница использует Праздник труда, чтобы сообщить классу свое решение, созревшее во время тихих уроков математики. Свое отношение к новой политике она выражает в форме, наиболее, по ее мнению, подходящей. И в начале урока объявляет бескомпромиссным тоном:

— Все, кто участвовал в демонстрации, должны принести мне к завтрашнему… нет, к послезавтрашнему дню справку с подтверждением.

Четвероклассники переглядываются: их бедным мозгам, и без того замороченным стремительным ходом событий и переходным возрастом, такое требование кажется неожиданным и странным. Франтишку вспомнилась фигура голубого рыцаря из французского легиона в резиновых сапогах, хлопающих по журавлиным икрам, который шагает «вперед, как время, как мести грозный вал»{43}, и пыхтит от старания не сбиться с ритма, и он невольно улыбается.

— И нечего тут смеяться. Не понимаю, что смешного в Празднике труда! — В голосе математички слышатся истерические нотки.

Да, нелегко ей вжиться в новую роль. Какое счастье, что играть приходится перед проверенной публикой!

— Вы-то, без сомнения, были на демонстрации, вот и принесите справку, — обращается она к Франтишку.

— Да кто мне ее даст?

Это, конечно, уже слишком даже для четвероклассника. Они разом опомнились от замешательства. Им уже все ясно. Не Стрнад же старший, владелец садоводства, не национальный управляющий Веселый организует демонстрацию Первого мая! Мальчики и девочки хохочут как одержимые — все те же знакомые нам славные «правильные» ученики, которые всегда шагают в ногу со временем, во все посвящены, точно информированы. И Франтишек, который уже третий год ходил в первомайской колонне вместе с Йиркой Чермаком и другими обитателями Жидова двора, Казармы и Новых домов, вдруг смекает: да ведь только для него они Корейс, Псотка или Псота, а для хорошо одетых и хорошо кормленных гимназистов, гимназисток и для классной руководительницы они — коммунисты. И он ни о чем больше не спрашивает, он уже понял, что за требуемой справкой надо идти к председателю уездской организации КПЧ.

Таковым является дипломированный кузнец Пенкава, прозванный неизвестно почему Жердью. Если это прозвище вызывает у кого-либо представление о худобе или необычайно высоком росте, то в данном случае все обстоит совсем наоборот. Жердь — маленький, толстый, и характером он скорее сапожник, чем кузнец: упрямый, вздорный, вспыльчивый. Выражение же «дипломированный кузнец» следует понимать буквально, и не более того: Пенкава действительно обучен на кузнеца, но ремеслом своим не занимается. У него никогда не было ни денег, чтоб начать дело, ни терпения в более широком смысле слова. Ежегодные собрания Общества мастеров и подмастерьев кузнечного дела, завершающиеся фотографированием присутствующих на групповой снимок — ради того только, чтобы весь следующий год рассуждать о том, кто помрет к следующему собранию и, следовательно, на очередной фотографии будет отсутствовать, — наводят на Жердь скуку. Ему скучно обращаться вежливо с теми коллегами, которые сумели усердием своим завести собственную кузницу, и — на целую шкалу почтительнее — с теми из них, кто изловчился купить вездеход у советских или американских военных властей и теперь вылизывает свою машину и разъезжает на ней, закупая железо. Выписывать же «Вестник кузнеца и подмастерья» Пенкаве жалко денег, да и на что он ему, когда нет своей кузницы; а календарь «Лешетинский кузнец», в котором все рассказики сводятся к одному: что «никто не сравнится с кузнецом» и что за кузнеца спорят лучшие невесты в городах и весях, заполнен величайшей ерундой. И вот, вместо того чтобы читать побасенки типа «Перед судилищем старух» или «Бесплодная почва», Пенкава прочитывает газеты от корки до корки да рисует плакаты с приглашениями на собрания, на воскресники или на манифестации в областном центре Кладно.

Кормится он тем, что подрезает копыта коровам и волам, подковывает волов — эта работа ниже достоинства уездского кузнеца Штайнера, владельца упомянутого вездехода и подписчика на «Вестник» и «Лешетинский кузнец», — подрабатывает на железной дороге да еще тем, что дает напрокат лохань для ошпаривания и треногу для подвешивания свиных туш. Во всем этом нет ничего зазорного. Бедняки в Уезде забивают свиней раз в год, да и то не всякий, им нет расчета приобретать огромную лохань, чтоб потом она целый год рассыхалась. Точно так же не смогли бы они целый год ходить равнодушно мимо трех кольев треноги — обязательно сожгли бы на дрова. Поэтому они охотно заимствуют у Жерди его собственность — несколько корявую собственность, — платя за прокат кровяной колбасой, частью свиной головы и похлебкой. Злые языки утверждают, что Пенкава кормится этим всю зиму. Тут трудно что-либо сказать. Такого рода лакомства легко приедаются.

К домишку этого Пенкавы, расположенному довольно курьезно, и направился Франтишек, чтоб исполнить требование своей классной руководительницы. Есть шуточная загадка: что было раньше, курица или яйцо? Такой вопрос напрашивается и при виде домишка Пенкавы. От перекрестка в центре Уезда расходятся четыре луча; к одному из них тесно прилегает это разнообразно скособоченное и разнообразно залатанное строение. Вдоль луча, естественно, тянется тротуар — с одной стороны, с той самой, на какой стоит жилище Жерди. Начинаясь от центра, луч ведет мимо бывшего полицейского участка, ныне милиции, за ним, во всю полутораметровую ширину тротуара, целиком заняв его, высунулся домик Пенкавы, а после него уже снова отступило от тротуара здание бывшей управы, ныне Национального комитета; дальше уже нет ничего интересного, потому что луч выбегает в поле и кончается у станции. И вот вопрос: что было раньше, дорога, к которой вплотную придвинулся дом Пенкавы, или этот дом?

[24] Классы в гимназиях Чехословакии обозначались латинскими числительными: прима, секунда, терция, кварта, квинта, секста, септима, октава.

[25] «Покойся в мире» (лат.).

[26] «Блаженная дева, царя…» (лат.)