Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В палатке.

Ни за что не желают сходить с его языка дальнейшие объяснения. От него этого, в общем-то, вроде и не требуют, но атмосфера в раздраженном классе такова, что было бы очень желательно услышать от него больше. Но господи боже ты мой, как объяснить им то непонятное, странное, фантастичное, что придумала французская тетка? Да и зачем отнимать время у математички, которая должна за этот урок не только добиться стопроцентного участия в каникулярной бригаде, но и преподать хоть что-нибудь из математики! За несколько дней до конца школьного года эффективность уроков, естественно, сомнительна, тем более в кварте, где все поглощены мыслями о том, что будет с ними дальше. Но фантазия у математички так скудна, что заполнить урок иными средствами она не в состоянии.

Франтишек выдержал характер не только до конца урока, но и до конца учебного года, этого решающего года, когда он в какую-то долю секунды принял решение, определившее всю его жизнь.

В первую неделю июля Франтишек в составе экспедиции, организованной французской теткой, отправляется в Чешское Среднегорье — в те места, которые обе ветви его семьи покинули в тягостные для страны времена, когда решалась дальнейшая ориентация Чехословакии.

Несмотря на невероятные трудности, переживаемые после второй мировой войны довольно сильно пострадавшим государством, оно, надо сказать, в высшей степени корректно отнеслось к сотням семей репатриантов. А так как фамильной чертой Франтишковых родных была способность принимать скоропалительные решения, то французская тетка тотчас по возвращении на родину сразу и решилась. Стоило чиновнику комиссии по репатриации вскользь упомянуть о нехватке рабочих рук в шахтах — и семья тетки выбрала местом жительства шахтерский город Лом, неподалеку от Моста, в Северной Чехии.

Если решение Франтишка было непродуманным, то решение тетки казалось парадоксальным. В двадцатые годы, после подавления забастовки сельскохозяйственных рабочих, ее семья, лишенная средств к существованию, отданная на произвол приказчиков, управляющих, надсмотрщиков, сборщиков налогов и советников экономики (причем самой тетке еще грозили суд и тюрьма), эмигрировала в Лотарингию. Там муж ее, сельскохозяйственный рабочий, а точнее — конюх, сделался шахтером.

Существует какая-то закономерность. Дайте семье бедняка выбирать из тысячи возможностей — она выберет худшую. Дядя заболел туберкулезом, семья снова очутилась на мели, и тогда они перебрались на юг, под Марсель, тетка пошла на табачную фабрику, подрабатывая изготовлением искусственных цветов, дядя нашел работу на велосипедном заводе. Но вскоре они сумели арендовать небольшую ферму, что, конечно, было ближе их простым деревенским сердцам.

И вот теперь с упорством, достойным более разумной цели, дядя четверть века спустя снова стал работать под землей. А тетка — хотя поселили их в элегантном маленьком коттедже, будто бы принадлежавшем раньше штейгеру-немцу, с крошечным садиком, где тетка выращивает только салат, так как вся семья была помешана на французской кухне; хотя никто не мешал тетке изготовлять бесчисленные кладбищенские венки из сотен ужасающе мертвых искусственных цветов и, к полному отчаянию Франтишкова семейства, непрерывно посылать их на могилу родителей, умерших вскоре после войны, накануне возвращения теткиной семьи из Франции; хотя муж зарабатывал столько денег, что у тетки кружилась голова, — тетка тоскует по местам, где она родилась, вышла замуж и произвела на свет первого ребенка — впрочем, еще до свадьбы.

Нет, тетка вовсе не намерена бахвалиться в родной деревне своим знанием света — ей бы просто почесать язык с теми, кто ходит за коровами и лошадьми, кто работает на хмельниках, в абрикосовых и черешневых садах. И в голову ей втемяшивается идея, достойная легкомысленной француженки. В один прекрасный день, отправившись в соседний Мост, она возвращается с такими покупками, что и ей самой, и шоферу такси приходится изрядно попыхтеть, пока они все выгрузили.

Первым делом тетка приобрела две палатки с полным снаряжением: колышками, тросами, одеялами, — затем огромный котел, сковороду и запас продовольствия, а еще дождевики и резиновые сапоги разных размеров, чтоб никто не спорил, когда его в дождь пошлют в лавку, на почту или еще куда. После этого тетка села и написала несколько писем на смешанном чешско-французском языке:

Письмо это она отправила на адрес дирекции государственного хозяйства в ее родной деревне. Другое пошло в Уезд сообщением, что в начале «вакаций»[30] она приедет за Франтишком и его сестрой.

— О господи! — вздохнула мать Франтишка. — Чисто цыгане! А я-то всегда считала золовку разумной, практичной женщиной…

И начала собирать вещи детей.

Сегодняшний читатель, переживший дискуссии о туризме и занявший свою точку зрения — положительную или отрицательную — на этот способ провождения досуга, читатель, возмущенный безудержным и наглым вторжением в природу автотуристов, не должен забывать, что наши романтики приедут в наполовину обезлюдевшую, разваливающуюся деревню, которую за несколько лет до того покинули последние немецкие обитатели, и будут от зари до зари спасать то, что еще можно спасти: кормить скот, снимать фрукты, косить и сушить сено.

Это необходимо было заметить прежде, чем в поезд набьется семья тетки и еще семья некоего Вашичка, тоже вернувшаяся из Франции и каким-то необъяснимым образом связанная с первой.

Накануне же отбытия, как ни странно это для такой простой, ничем не выдающейся семьи, устраивается прощальный вечер в саду. Приглашены соседи, в подавляющем большинстве возвращенцы из Франции: все рассаживаются под тутовыми деревьями за столы, накрытые белыми скатертями с бахромой. На столах — огромное количество белого вина, наливки из шиповника, пиво, которое тетка варит из хлеба; всеми этими напитками запивают салаты, поедая их целыми мисками, вареные свиные ножки и жареные хвостики. Карточная система еще не отменена, но занятые на тяжелых работах получают усиленный паек. А на подоконнике среди гераней стоит граммофон с большой облупленной трубой и жарит вовсю: «С нами, девушка, шагай, не ленись, с нами, милая, веселись!» Нет нужды особо подчеркивать, что наши романтики возьмут граммофон с собой.

Тетка считает плач неотъемлемой частью обряда прощания и встреч; но то, что она увидела в родной деревне, совершенно выбило ее из колеи. Найди она все по-старому: домики с геранями и лавандой на окнах, кусты сирени у калиток, вьющиеся розы, белые помпоны калины, — она, вероятно, и заплакала бы. Но нет, она себя не помнит от негодования. Половина домов брошена, стекла в них выбиты, заборы повалены, садики заросли бурьяном, крапивой и гигантскими лопухами. За́мок, к которому прилегают владения госхоза, лишился красивых кованых ворот, исчезла вся мебель, вся посуда…

Занятно устроены люди. Они могут глотать одну неприятность за другой — тетка, к примеру, проглотила даже то, что деревянная галерейка в доме, где она родилась, провела детство и, скажем, девические годы, недавно обрушилась, оставив ряд черных дыр, нелогично зияющих под проломленной крышей; а вот из равновесия ее вывела сущая безделица, совершенно неважная в серии крупных катастроф. Равнодушно пройдя по разоренному замку, она вдруг вспыхивает гневом при виде статуи Немезиды.

— Смотрите! — восклицает тетка, показывая на статую с завязанными глазами, с мечом, но без весов. — А ведь были у нее весы, да с золотыми чашами!

— Во время войны в замке помещалась школа гитлеровской молодежи, — пытается успокоить тетку директор госхоза, добровольно, а вернее, из любопытства вызвавшийся быть гидом для этой своеобразной компании.

Счастье, что тетка не знает правды, которая, конечно, хоть и печальна, зато куда вернее характеризует круги общества настолько высокие, что бывшие батраки — даже при новом режиме, даже уйдя на пенсию — понижают голос, рассуждая о них.

Ибо если отторжение пограничных областей Северной Чехии гитлеровской Германией обернулось для бедняков трагедией, то для местных богачей это было, скорее, благословением божьим. Замок разворовали, унеся все, что в точном смысле слова «не было прибито». Исчезли редкостные картины, драгоценный фарфор, уникальная старинная мебель, гобелены… На возможный вопрос, откуда это нам известно, ответить нетрудно.

Дочь советника, который жил в замке до войны, вскоре после освобождения проезжала с мужем в автомобиле через Уезд. И вспомнила она, что в этот самый Уезд перебралась из пограничья ее бывшая горничная. Молодой даме захотелось во что бы то ни стало повидать мать Франтишка. А там уж сравнительно нетрудно было уговорить последнюю навестить свою бывшую госпожу в ее пражской квартире. Там-то мать Франтишка и разинула рот, и ей пришлось изо всех сил следить за собой, чтоб не показать, что ей очень хорошо знаком и стул, на котором она сидит, и картины на стене, и хрупкая фарфоровая чашечка, из которой она пьет золотистый чай, — эти чашечки ей доводилось держать в своих растрескавшихся руках куда раньше, чем кому-либо из почтенной семьи хозяев…

Дома мать Франтишка до поздней ночи спорила с мужем. Железнодорожник придерживался линии наименьшего сопротивления, утверждая, что немцы все равно разворовали бы и уничтожили все добро; скотница же была убеждена, что присвоение чужого имущества называется кражей независимо от политической ситуации.

Но тетка ничего этого не знала, и негодование ее обращается против немцев, которым она — такова уж манера выражаться у людей подобного характера — от души желает самой худшей смерти, десять смертей сразу. Живя в замкнутом мирке шахтерского поселка, среди друзей по Франции, с которыми она и по-чешски-то не всегда разговаривала, тетка не подозревала, что именно здесь, в родной деревне, раскроются перед ней противоречия, свойственные той эпохе; она и представить себе не могла, что в течение одного и того же дня одна и та же проблема предстанет перед ней во многих, причем совершенно противоположных вариантах. Небольшой пример тому — история замковых ценностей.

Неподалеку от палаток, где на костре тетка варила картофельный суп, убирали сено; и тетка в разговоре поинтересовалась судьбой бывшего владельца этого луга, немецкого крестьянина Йозефа Груса. Молодой секретарь Национального комитета, один из тех, кто с первых дней заселения пограничья действительно спасал, что мог (в отличие от деклассированных элементов и пройдох управляющих), с важным видом ответил:

— А мы и его выслали за пределы Чехословакии.

Тут тетка, только что призывавшая на голову немцев десять смертей, уперла руки в бока и, созывая все свое разросшееся семейство, возмущенно кричит:

— Ну, слыхали вы что-нибудь подобное?!

— Пани, — строго останавливает ее молодой секретарь, — я благодарен вам за помощь и только поэтому не слыхал, что вы сказали.

[30] От французского «vacation» — каникулы.