История воссоединения Руси. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Напрасные мольбы, напрасные надежды! Нелюбимый до сих пор шляхтой Папроцкий в то самое время печатал в Кракове своего рода обличение польских панов в их неправдах относительно Руси. «Вы», говорит он, «не жаждете другой свободы, кроме свободы торговать скотом, да наполнять свои засеки и клуни. Не в пёстрых саянах свобода, господа. Это вам засвидетельствуют те, которые побывали уже в лыках (со связанными назади руками). Тогда только свободными назвал бы вас целый свет, когда б вы отразили этого падуха (падишаха) и перегородили татарские проходы». [7]

Но в 1589 году, после Баворовского дела, и казацкой победы над татарами, поляки доказали, впрочем, и то на короткое время, справедливость пословицы: mądry Łach po szkodzie. Слышно было, что «турецкий гетман» Гедер-баша-беглербек [8] переправился на сю сторону через Дунай, готовясь идти с громадными силами в Польшу. С ним должны были вторгнуться в польские владения и татары, но они, на беду себе, упредили турок, к которым относились почти так, как русины к полякам. Коронный гетман Ян Замойский съехался с русскими панами во Львове и начал, как возможно скорее, готовиться к защите. Гетман предполагал соединить с городом верхний замок общим окопом, с тем чтобы, в случае беды, обороняться здесь до последней возможности. Тем же порядком должен был затвориться в Каменце снятынский староста Николай Язловецкий. Потом принанял гетман больше войска, затратив часть собственных денег, за поручительством русских панов. Сендомирский воевода Юрий Мнишек, будущий царский тесть, собрал также «не мало» народу. С ним были русины Стадницкие и много других русских панов. Разосланы письма и по другим областям, чтобы каждый спешил спасать отечество. В Краковском и других воеводствах отбывались в это самое время сеймики, на которых выбирали депутатов в трибунал. На этих сеймиках паны решились прибегнуть к последнему средству: чтобы с каждых десяти ланов снарядить пахолка в полном вооружении и с копьем в руке, с тем чтобы и на будущее время сеймовым законом установить эту меру на случай крайней опасности. Но тут же панская логика взяла своё! «Niebezpieczna by nam rzecz była» говорит летописец: «broń swą odpasawszy od boku, innemu ią dać». [9] К этому прибавляли, что пахолки, отданные под начальство ротмистру, выбранному на время ополчения, не стали бы ему повиноваться. Решились остаться при старом порядке: шляхтич, под именем товарища, приводил с собой столько вооружённых пахолков, сколько приходилось на его долю по количеству владеемой им земли, и, будучи их непосредственным начальником, сам подчинялся распоряжениям ротмистра. Этим способом паны заставляли своих крестьян делать военное дело перед своими глазами, принимая в нём участия на столько, на сколько принимали в работах хозяйственных. Отсюда взяло своё начало то зловещее явление, которое уравномерило силы двух борющихся в государстве республик — шляхетской и казацкой: вооружённые пахолки, приобрёв боевую опытность, при всяком удобном случае переходили из-под хоругви наследственного пана под хоругвь избирательного казацкого начальника, как об этом с тревогой говорят «Volumina Legum» уже под 1590 годом. Таково было устройство панской республики, таковы были нравы и интересы шляхты, что поневоле она должна была, «отпоясывая от своего бока меч, вверять его другому». Баворовская битва, описанная паном Бильским так, как будто и она заслуживает песень, quae dumae vocantur, была не что иное, как поражение: в этом смысле представлена она даже в донесении королю, который гостил тогда у своего отца, короля шведского. Она, вместе с другими тревожными новостями, заставила гостя прервать застольный банкет и спешить в Польшу.

Еще до возвращения короля, снаряжён был к отъезду в Турцию полномочный посол Уханский с поручением заключить с турками мир, во что бы то ни стало. Приключения этого посольства бросают мрачный свет на положение Речи Посполитой: в таком отчаянном положении никогда ещё она не бывала, — никогда, даже и в 1241 году, во время великого нашествия татар. Существует у нас поверье, что когда конь споткнётся в воротах, дорога не будет благополучна. С Уханским случилось хуже: он, в самом начале своего пути, сломал ногу и лежал больной во Львове. В конце декабря 1589 года он был однако ж, уже в Силистрии. Там он целых два часа проговорил с беглербеком силистрийским о казаках: казаки уже и тогда были мучительным мозолем на ноге у поляка и турка. Но разговор о них кончился не менее мучительным для панов вопросом со стороны беглербека: почему король не держит при султане постоянного посла, который бы регулярно выплачивал всё, что следует от Польши, в султанскую казну? Читатель поймёт затруднительное положение Уханского, если я скажу, что польские полномочные послы отправлялись иногда в Турцию с 600 злотых в кармане, что они прибегали к таким выдумкам, как потопление обоза на Дунае (причём представляли купленные у местной власти свидетельства), и что классически воспитанные паны королевской рады, вместо всего, чем бывают сильны представители интересов государства при чужом дворе, важно снабжали своих послов советом подражать хитроумному Улиссу, который так ловко обманул Циклопа в пещере. Хитросплетения Уханского в этом роде только раздосадовали беглербека, который, в качестве турка, презирал классиков и классически изолгавшееся потомство их. Впрочем, на другой день, он послал к нему главных чиновников своих, которые проговорили с ним битых четыре часа о казаках, как о виновниках нарушения мира. Беглербек стоял на своём: что теперь иначе не возможно туркам помириться с поляками, как на условии — получать с них ежегодную дань. С трудом добился Уханский пропуска в Царьград, подарив два сорока соболей да британских собак неподатливому беглербеку, который, хлопоча о султане, был, как водится, себе на уме. Пришлось задобрить и его приближённых. Но на варшавском сейме 1590 года получено известие, что Уханский скончался в конце прошлого года, не исполнив посольства, что его место занял пан Лащ, и что всё дело находится в печальнейшем положении. Раздосадованные турки давали только сорок дней сроку для присылки нового посла с ежегодной данью во сто коней, навьюченных серебром (каждый конь должен был нести тысячи тахров). На случай неимения денег, предлагали полякам потурчиться. «Если этого не сделаете», говорил именем султана главный баша, по имени Синан-баша, «то я сотру вас с лица земли, и самую землю вашу обращу в ничто. Уже с персом заключён у нас мир, и вот он прислал в заложники своего сына. Немецкий цесарь платит нам дань и должен тотчас выдать её вперёд за три года. Такова вера наша: чтобы все гауры — или платили дань, или приняли магометанство». Это не была пустая угроза, и поляки не приняли требование потурчиться, как нечто такое, чего турки не могут домогаться от них серьёзно. Синан-баша называл осиротелое посольство без околичностей псами и не хотел слышать о продлении отсрочки дальше сорока дней; а с отъезда посольского вестника, пана Чижовского, прошло уже 28 дней. «Если у вас есть хоть капля ума», говорил баша, который, как видно, был о поляках одного мнения с москалями, «то опомнитесь. Кто устоял когда-либо против меня? Персия ужасается меня, Венеты дрожат передо мною. Испанец молится, Немец должен дать, что потребую. Пошлю к вам все татарские орды, пошлю волохов, молдаван, башу будинского, темешварского, беглербека силистрийского с двумя стами тысяч войска. Сам своею головою поеду за ними с тремя стами тысяч людей. И вы смеете думать об отражении меня! Весь мир дрожит передо мною!» Эти слова (докладывал Чижовский), кричал он, как бешеный. Все посольские вещи были описаны; за сопротивление описи грозили половину посольства повесить на железных крючьях, как Вишневецкого, а половину посадить на галеры. Пробовали послы задобрить башу 12-ю тысячами талеров, но он не захотел и посмотреть на такой ничтожный подарок. «Нет и на свете таких изменников, как вы!» — кричал он. «Ваш король поехал к отцу, стакнулся с Максимилианом, выдал за него сестру, уступает ему королевство и готовится вторгнуться к нам через Волощину со стадвадцатитысячным войском, а Замойский через Седмиградскую землю с другим войском! Знаем, что вы там делаете! Или давайте дань, или принимайте нашу веру». Со своей стороны, силистрийский беглербек писал к коронному гетману, что если поляки ни того, ни другого не сделают, то все их земли будут обращены в ничто и вытоптаны конскими копытами.

Коронный гетман, доложив сейму об этом требовании, упал на колени и, простирая руки к небесам, умолял собрание спасать отечество, пока ещё не поздно. Что касается до него, то он готов жертвовать жизнью и, как бездетный, всем своим имуществом. Трагический момент победил на время личные интересы шляхты: определено было поголовное ополчение, так называемое pospolite ruszenie, и по копе грошей с каждого лана земли, или так называемое pogłowne. От поголовного не был иъзят никто, ни духовенство, ни королевские дворяне, ни даже безземельные. В распределении этого налога интересны некоторые цифры. Гнезненский арцибискуп обязан был уплатить «за свою особу» 600 злотых; львовский арцибискуп — 200; краковский бискуп — 500; все прочие бискупы — по 300, кроме русских, которые платили по 100; катедральные прелаты — по 20, а в Руси — по 6; катедральные каноники — в Польше и Литве — по 6 злотых, а в Руси — по 3. Даже и церковные звонари, и те должны были платить по 2 гроша. На Руси владыки, которые побогаче — по 100 злотых, а победнее — по 50; архимандриты побогаче — по 80, а победнее — по 10; крылошане, диаконы — по 1 злоту; их слуги — по 2 гроша; протопопы — по 2 злота, попы — по 1-му; игумены — по 5; монастырские диаконы —по 15 грошей, а монахи — по 12; пономари — по 6, попадьи и дети их по 8; коронные гетманы — по 100 злотых, полевые гетманы — по 50; коронные сборщики пошлин (czelnicy) — по 100, русские — по 30; мельники водяных мельниц — по 12 грошей, а ветряных — по 15; от жён и детей их по 2; «все шляхтичи, которые только служили своим панам и имели собственных пахолков» — по 15 грошей; а кто служил панам без пахолков — по 6; вся вообще шляхта, имевшая 10 кметей — по 8 злотых; от жён и детей их, сколько бы ни было в доме, с каждой души по 15 грошей; от их слуг не-шляхты обоего пола — по 4 гроша; шляхтич, который имел менее 10 кметей, до 7, должен был платить по 7 злотых; у кого было только 6 — по 6; у кого 2 — по 2; у кого был 1 кметь или плуг, тот обязан был платить по 1 злоту; от челяди в шляхетских домах — по 1 грошу; убогие шляхтичи, которых сидело несколько человек на одной уволоке — все 1 злот; шляхтичи, имевшие фольварки и обрабатывавшие их челядью, «не имея в деревне соседа», — по 8 злотых; шляхтичи, не имевшие ничего и занимавшиеся арендами, должны были платить налог с арендной суммы; шляхтичи, проживавшие в городах, продав имения или каким-либо способом имевшие деньги, —по 8 злотых; столько же и те, которые, не имея собственности, пользовались пожизненно королевскими, духовными и светскими имуществами; наконец, те шляхтичи, которые не имели ни оседлости, ни денег и никому не служили — по 1 злоту с головы. Все ремесленники облагались 10-грошовой податью; но кто выедет на войну, тот увольнялся от поголовщины; «ратаи» в Великой Польше обязаны были платить по 3 гроша; «волохи», имевшие более 100 собственных овец, — по 6 грошей, а меньше, — по 3; «русские бояре и солтысы по королевским, духовным и шляхетским деревням, взимавшие чинши и другие подати с подданных, обязаны были платить с головы по 4 злотых; гультаи по местечкам и сёлам, за исключением сёл погоревших, — по 5 грошей; воеводства же Киевское, Волынское, Подольское и Брацлавское, ради опустошения, претерпенного ими от татар, освобождены были совершенно от поголовного налога.

Замечательны цифры налога по отношению к шинкарским головам, которые, благодаря пристрастию поляков к разным напиткам, существовали не хуже русских бояр и солтысов, сидевших на королевских и других имениях. «Шинкари, продававшие мальвазию, мускатное и другие вина, должны были платить поголовного по 5 злотых; пивовары и корчмари — по 4; шинкари, торговавшие перевозными медами и пивами, — по 2»; книгопродавцы и типографы, наравне с портными, которые шили шелки, и сапожниками сафьянного товара, — по 3 злота; купцы, торговавшие волами и лошадьми, — по 4, а торговавшие дорогими товарами, — по 8 злотых; музыканты, гудочники и дудари — по 6 грошей; медведники — по 15, а их товарищи — по 4; но, заплатавши в одном воеводстве, эти увеселители тогдашнего грубого общества не были обязаны платить в другом. С коронных жидов насчитано тогда поголовного 20.000, а с литовских 6.000 злотых. Это показывает и сравнительную безопасность внутренних областей, и большую распущенность польских панов, и беззащитность чернорабочего народа внутри государства.

Тотчас же были избраны провизоры для распоряжения, как подданными, так и поголовными деньгами. Они были уполномочены занять, каким бы то ни было способом, на кредит Речи Посполитой, в Короне 1.000.000, а в Литовском княжестве 500.000 злотых. Король, имея при себе этих провизоров, должен был жить во Львове, а гетманы коронный и литовский, в сопровождении одного такого же провизора, идти против неприятелей; но «украинные люди» (их не хотели назвать казаками) должны были, ещё прежде гетманов, идти против татар вместе с теми «служебными», которые были на Подолье; если же татар не встретят, то «опановать» Волощину и, согласясь с волошским господарем, до тех пор не давать туркам переправиться через Дунай, пока не соберётся всё польское войско. А войска предполагалось собрать вот сколько: копейщиков 35.000, рейтар 15.000, венгерской пехоты 10.000, собственной 30.000, казаков (вероятно, тут разумелись «украинные люди») 20.000. Последняя цифра интересна в том отношении, что в то же самое время, сеймовым законом, число казаков ограничено 6-ю тысячами; прочих предоставлялось каждому пану ловить и казнить смертью.

В чрезвычайных случаях, каков был настоящий, шляхетская республика готова была действовать с великодушием и самопосвящением римлян, которыми с самого детства иезуиты портили панское воображение и панскую манеру держать себя. Всё чрезвычайное ополчение Польши против турок, по исчислению финансистов, обошлось бы на пол-года в 4¹/₂ миллиона злотых; но они не отступили и перед этой цифрой, не глядя, что их послы не могли иногда получить на дорогу в Царьград более 600, и покупали там в долг куски материи у знакомых купцов, лишь бы как-нибудь соблазнить подарками лукавых, дерзких на воровство, и в то же время раболепных, придворных грозного деспота. Польские агенты обратились к святому отцу и к венецианцам с просьбой о займе; но обе торговые конторы, духовная и светская, знали польские финансы лучше королевских подскарбиев. По всей Европе бегали юрливые паны и ксёнзы, перещупали и дома все карманы, — нигде не оказалось денег. Конечно такой туз, как Василий князь Острожский, у которого наследника, в 1620 году, насчитано 600.000 червонцев, 400.000 битых талеров и на 29 миллионов злотых разной монеты, мог бы выручить отечество в этой крайности; но, если святой идеал панов, преподававший им науку жизни из Ватикана, предпочитал свой Рим всему земному шару, то и таким людям, как Острожский, следовало издерживаться только на поддержание широкой славы двора своего и всему на свете предпочитать свой прославляемый Острог. О князе Василии не было даже слышно в это время там, где говорили о пожертвованиях: ему не на что было исправить даже киевских укреплений, этих ворот в его собственное воеводство, отворённых настежь перед соседними силами.

Очутясь в положении безвыходном, польские паны нашли из него самый великодушный выход, — превзошли, что называется, самих себя. Они решились (неслыханное дело!) изгнать из Польши все излишества. Если б с этого начали они панованье своё, если бы взяли за образец подольских пограничных панов, пока ещё не развратили их вывозной из-за границы роскошью, — они были бы народ великий и не нуждались бы в подражании знаменитым разбойникам древнего мира — римлянам. Но лучше поздо, нежели никогда. Паны определили: отбросить шёлк и ходить в простом сукне; сафьян — прочь! брыжи, то есть все кружева и манжеты, — прочь! дамские наряды — прочь! запретить ввоз виноградного вина в Польшу; довольствоваться домашними напитками. Не оставалось ничего желать от величия духа польского рыцарства. «Wszakże to tylko była mowa: doskutku nic nie przyszło», [10] печально, даже без сарказма, замечает, в конце своей реляции, свидетель польского великодушия, наш русин Иоахим Бильский, волею судеб очутившийся вторым после своего отца, Мартина Бильского, польским историографом w ojczystym ięzyku.

Я пишу историю русского общества, а не Польского государства, — описываю жизнь и страдания вечно молодой красавицы Руси, обвенчанной путём обмана и насилия с распущенным стариком Ляхом; а потому оставлю лехитские, ляшеские, лядские дела и перейду к делам русским; оставлю те дела, которые должны быть погребены в молчаливом архиве, и перейду к тем, которые имеют перед собой живую перспективу. Но нельзя не сказать ещё несколько слов о том, как ляхи лядували.

Среди шумных приготовлений к войне, расписания войск, собирания средств для похода, нахмуренное чело польского Марса вдруг прояснилось отрадной мыслью: «posłać, do tego Tyranna, ażeby się iescze iako uśmierzył i od przedsięwzięcia swego-cofnął»! [11] Мысль оказалась счастливой: едва посол приехал в Царьград, как Синан-баша, этот наглый временщик, у которого на языке было только я, я, и который, в сознании своей силы, забывал творца этой силы — падишаха, слетел со своего места. Его преемник Ферат-баша не мог ещё смотреть равнодушно на такую безделицу, как 12.000 талеров. Султан, как султан, в вознаграждение за вред, причинённый казаками, удовлетворился обещанием доставить ему сто сорок соболей. Так называемый вечный мир был заключён. Теперь опять можно было ляхам лядувати. Вслед за тем заключили поляки мир и с татарами, «но с непременным условием» говорит серьёзно летописец: «чтобы казаки были уничтожены».

Дав это удобоисполнимое обещание татарам, поляки никак не могли совладать с войском, собранным второпях против турчина. Это войско, не получив, по обыкновению, обещанного жалованья, разъезжало по королевским и другим имениям, делало регулярные наезды, забирало живность и доводило дело до кровавых сцен. Другая часть великодушных защитников отечества в годину величайшей опасности засела в Самборе и действовала, как законная власть, по сбору денег и съестных припасов с окрестностей. Советовали некоторые паны поступить с ними строго, но более осторожные, знавшие твёрдо историю республиканского Рима, пророчили отсюда грозную беду. Наконец король сделал заём, расплатился с жолнёрами частью наличными деньгами, частью товарами, насильно забранными в долг у купцов, и распустил домашнюю орду.

Вслед за тем наряжена была комиссия по вопросу о казаках, над которыми «старшим» поставили снятынского старосту Николая Язловецкого, того самого, которому поручено было построить замок на Кременчуке. Ale z tego wszyslkiego nie było nie», скромно и грустно заключил летописец.

Зато Краков и Варшава шумели пиршествами и публичными сценами по случаю двух свадеб: король женился на австрийской принцессе, а овдовелый недавно канцлер Ян Замойский — на дочери сендомирского каштеляна Тарновского. Отчаяние, в котором ещё недавно находились поляки, было забыто совершенно. Самого летописца, у которого в жилах текла не столь изменчивая кровь, заняли маскарады, «гонитвы» на рынке перед дамами, разукрашенные ворота, Атлас и Геркулес, державшие на себе королевский космос, фейерверки в виде воздушных кораблей и гидр, наряжанье государственных людей в азиатские костюмы, и даже трубач, взобравшийся на верх костёла Панны Марии, чтобы протрубить оттуда краковякам сочинённую иезуитами, вместо народной, песню: «Jesu dulcis memoria».

А Сарматские горы между тем «гучали»; тёмное предчувствие иного рода гонитв и Геркулесов томило сердца людей, которые умели вглядываться в состав государства, зачатого ксёнзами и воспитываемого иезуитами. «Дикая милиция» возникала, среди имений, которые недавно не могли дать панам средств для спасения Польши «от поганской неволи», [12] а теперь давали средства на соперничанье друг с другом в роскоши.

Дикая милиция, таившаяся в народе до вызова на сцену действия, была олицетворением того убеждения, которое господствовало на воинственном русском пограничье, и которое Папроцкий так рельефно перед нами выставил, — убеждения необходимости воевать с мусульманами. Это был главный вопрос тогдашней европейской политики; все хлопотали о том, как бы сразить султана, этого вечно рыкающего льва, который глотал народ за народом и которому в разверстую пасть одни русаки, по выражению Папроцкого, смело совали руку. Во всём ходу международной политики, со времени падения Царьграда, эта идея была преобладающей, но никто не принимал её так близко к сердцу, как «разбойники» казаки. Сколько, однако ж, ни проповедовали они её в Польше своей молчаливо-деятельной проповедью, Польша предпочитала гонитвы на краковском рынке гонитвам по Чёрному морю и держалась твёрдо убеждения, что воевать с турками нет возможности. Один только Замойский думал иначе: он был русин; он был родственник по крови казакам и тем панам подольским, которые смело совали руку в пасть рыкающему льву.

Он оставался верен стремлению Стефана Батория, и в самом начале царствования Сигизмунда советовал ему взяться за это дело. Совет оказался напрасным: заслонённые Русью польские паны пустили план Замойского в проволочку. [13] Но Замойский принадлежал ещё к героическому веку польско-русской шляхты. Его питомец и преемник, Станислав Жолковский, такой же русин как и он, под конец жизни пришёл к убеждению противоположному, [14] хотя до конца сохранил боевое мужество и завершил своё военное поприще, как подобало рыцарю. Только казаки не изменили той идее, которая вызвала их корпорацию к существованию, и продолжали проповедовать её всюду. Каким-то неведомым путём перебросили они свою задушевную мысль в кремлёвские палаты; но там она была заявлена устами, вкушавшими богоненавистную телятину; москвичи убили великую мысль посредством обманутой черни, даже не взяв на себя труда вникнуть в нее (черта характеристическая). Дикая милиция продолжала своё дело без союзников, и под Хотином доказала, что турчина можно побить на суше так же хорошо, как и на море. Но пример энергии — для обленившихся людей не пример. Дожили казаки до Владислава IV, любимца своего между королями, которому они извиняли даже то, что он среди походного лагеря обедал не иначе, как в постели; (великодушие со стороны украинцев беспримерное), и уже их мысль готова была осуществиться над турками; но поляки не лучше поступили с польским органом нашей народной идеи, как москвичи — с московским: они чуть не свели Владислава с ума, или с престола. Казаки снова остались одинокими деятелями русско-турецкого вопроса. Наконец «царь Петро» удовлетворил разумной Немезиде украинской, и за это казаки не помянули ему злом его, как они назвали, жорстокости. Но ещё больше одолжила их царица, которой лучшее название — Вторая как это «наковано» ею на памятнике, воздвигнутом ею Первому. За турчина и за татарина забыли они ей даже Колиивщину, разыгранную ими столь невпопад, от её имени, и даже в жалобных песнях о разорении Сечи сохранили к ней сыновнее почтение: она и там у них Великий Свит наша Мати, а вовсе не то, чем представила её нам полупьяная муза Шевченка. [15]

Возвращаясь к прерванному повествованию, скажу, что казаки обыкновенно делали своё дело молча, но нельзя не заметить, что всего больше вооружались они на панов или «короленят» всякий раз, когда паны отделывались от преемников Батыевых деньгами. Например, после Хотинского мира следовал ряд покушений разорить государство, неспособное стоять с оружием в руках на страже христианства, а после панского насилия над Владиславом и Оссолинским в 1646 году, они наконец и разорили-таки это собрание тузов, ворочавших без толку судьбой народной. Не иначе следует разуметь и войну, начатую ими вслед за краковскими и варшавскими увеселениями 1592 года. Наш ополяченный земляк Иоахим Бильский, польским обычаем, игнорировал подвиги казацкие и давал в своей драгоценной, впрочем, летописи больше места геройству шляхты, которую, например, под Баворовым, в виду польского войска, вязали татары лыками; но о первой попытке казаков попробовать силы своей на панах написал следующие достойные внимания слова: «Jakoż nie trzeba sobie było lekce tych rzeczy ważyć: bo pospolicie z takich małych początków wielkie się rzeczy stawaią». [16] Эти слова написаны нашим бедным соплеменником вслед за известиями о первых действиях казацкого предводителя Косинского, к которому король напрасно посылал мандаты, а коронный гетман — письма. Бильский, в своей летописи ограничился только словами, что Косинский «czynił wielkie szkody na Podolu w maiętnościach Xiążęcia Ostrozkiego», точно как бы желал поскорее отвернуть от него глаза. Мы распространимся об этой знаменитой, по своему начинанию, личности несколько больше.

Прежде всего надобно сказать, что это — личность, всё-таки для нас тёмная, именно потому, что все письменные люди в Речи Посполитой смотрели на Косинского, как на обыкновенного наездника, каких было много между шляхтой, каким случалось бывать и самому князю Острожскому. [17] Может быть, по ту сторону Вислы один только ополяченный русин, своего рода потурнак, и почуял в новой стае запорожцев, в новом их кличе, в новом движении, нечто зловещее для польского права, для политической системы польской, точно как ручной орёл, один среди множества домашней птицы, чует орлиным сердцем, что говорят между собой, к чему готовятся вольные братья его, — чует и знает, что они «клёктом своим на кости звери зовут»… Бильский предчувствовал и предвидел грозные для шляхты события.

Кто, однако же, был этот зловещий Косинский? Косинский, сколько нам о нём известно, был шляхтич из Подлесья, следовательно принадлежал не к «казакам-чорнякам», а, так сказать, к кадрам Запорожского Войска, которое обязано своим устройством рыцарскому сословию Речи Посполитой и только впоследствии мало-помалу омужичилось. (Заметим, однако ж, что и во времена Боплана казаки не имели ещё физиономии простонародной толпы. «Отправляясь в поход или задумывая о каком-нибудь предприятии», говорит французский инженер, «казаки делаются необыкновенно воздержны; тогда, кроме одежды, нельзя заметить в казаке ничего грубого».) Судя по месту происхождения Косинского и по его имени — Криштоф (а не Христофор), под которым он вписан в русские акты, надобно думать, что он был католик, или же отступник католичества, протестант. (Казаки только в позднейшее время, поссорились с иноверцами, и этому главной причиной были запрашиванья их в церковные братства и настраиванья на вооружённое вмешательство в церковные дела.) Из фамильных документов того времени видно, что в предприятии Косинского участвовали так называемые бояре, эта негербованная шляхта русская, низведённая литовскими порядками до уровня безземельных, эти полу-крестьяне панские, легко превращавшиеся в казаков. В числе бояр участвовал и державца или поссесор села Рожны в Остерском старостве, человек замечательный, — как произведение своего хаотического времени и общества. Он был «рукодайным слугою» Михаила Ратомского, помогавшего первому самозванцу московскому, и сам разыграл роль самозванца в меньших размерах: самозванцы были тогда, что называется, пошестью, которая напала на гражданские общества. [18] В походе Косинского достойно внимания всего больше то обстоятельство, что, овладев Киевом и другими городами воеводства Киевского, которые, при тогдашней беспорядочности польского управления краем, сдавались ему без сопротивления, он забирал там не одно оружие, но и шляхетские документы, именно жалованные грамоты, привилегии и так называемые мемвраны, то есть бланки, для вписания в них королевского или панского наказа, которые тут же уничтожал, а от шляхты, мещан и сельского народа требовал присяги казацкому войску. Что это собственно был за человек, что за характер, недостаточно высказалось; но он первый наметил равноправность на суде, которой через полвека так грозно домогался от всей польской шляхты Хмельницкий. Можно также сказать, что он первый поднял и вопрос о землевладении, который, как мы увидим, играл важную роль в казацких переговорах с королевскими комиссарами времён Павлюковских.

По дошедшим до нас документам видно, что Косинский вначале не обращал на себя особенного внимания, невзирая что был запорожец. Если запорожец или, как тогда говорили, низовой казак — не был занят на Низу рыболовством, охотой и войной с татарами, или лучше сказать — всем этим вместе и попеременно, то он проживал в каком-нибудь панском или королевском имении. Это называлось быть «на приставстве, домовать». Таких людей обыкновенно «ни в чём не остерегались». Казаки на приставствах и на «лежах» были необходимый элемент для тогдашнего общества. В случае ссоры соседа с соседом, они были всегда под рукой, как наилучшее средство решить возникший спор безапелляционно: сила признавалась непреложным законом; а в случае татарского набега, которого надобно было ждать ежедневно, казаки в самое короткое время собирались для дела, в котором по справедливости считались первыми мастерами. Это были, так сказать, чуткие и злые псы, при которых можно было спать и делать всякого рода дела безопасно. Панские дворы редко обходились без казаков, и по сёлам десятая хата наверное принадлежала казаку; её легко было, и узнать по её неустройству, как об этом поётся в думе. Иной казак жил и на собственном займище, отмеренном саблей, — что называется, сидел хутором или зимовником. Но вообще казаков не было заметно между жителями, как войска или корпорации, пока было тихо в краю. Это были те же обыватели: одинаковые с мелкой шляхтой пьяницы, одинаковые с ратаями работники; порой рыболовы, порой пчеловоды, чабаны, будники, винники и броварники: казак, как говорилось, на все лихо здався, и когда приставал к мещанину, то загонял ковалей, кушниров, седельников и всяких иных ремесленников. Таким образом, в данный момент, можно было сказать, что казаков на таком-то пространстве, или в такой-то местности, нет вовсе. Вдруг проносилась какая-нибудь мысль, очень обыкновенная на Украине, но всегда тревожная, и начинала отрывать людей от повседневных занятий; казаки по целым дням просиживали в шинках, корчмах, орандах, пропивая то, что так старательно зарабатывали, и заливаясь, на сколько возможно, в долг, по пословице: не на те казак пъе, що є, а на те, що буде…

говорит «козак-нетяга» в кобзарской думе. Иногда эти собрания оканчивались небольшим походом пана на пана, и в этом случае гетманили сами паны, подобно королевским старостам; но иной раз дело доходило до похода за границу, в Волощину, в Седмиградчину, в Туреччину, а пожалуй и в Московщину. Тогда мирные жители, казацкие приятели, паны и мужики, начинали сильно тревожиться. Казаки, собираясь в поход, требовали с них «стаций», то есть всего, что нужно для похода, а в случае сопротивления, распоряжались по праву сильного. Это были те же баториевские выбранцы: наверное можно сказать, что каждые 20 дворов, согласно Баториеву уставу, снаряжали одного казака; но иногда с одного панского двора сдирали стаций на 20 казаков. Казак шёл в Волощину или Туреччину, и часто клал голову, как говорил он, за віру християнськую, и никому, кроме товарищей, не было в том печали: «За козаком ніхто не заплаче», говорится в надписи под «малёваным запорожцем». Но, если казак возвращался с добычей, то сорил турецким и татарским добром, и всем от него была пожива. Скоро, однако ж, через посредство «корчмы княгини», нисходил он в положение чернорабочего и делался отличным ратаём или ремесленником до нового похода.

Так вели себя казаки с незапамятных времён. Но с некоторого времени засела у них мысль свести счёты с князем Острожским. Всякую такую мысль вырабатывали казаки на Низу, и приносили на приставства и лежи, в сёла, города и панские дворы готовой. Тут она, объявленная новопришедшими с Низу, ходила из корчмы в корчму, с ярмарки на ярмарку, и, подобно тому как перелетные птицы, после долгого перекликанья между собой, после загадочного для нас слетанья и разлетанья, снимутся наконец и летят всем своим обществом, куда надумались, — так совершенно казаки, разбросанные на пространстве одного, двух или трёх воеводств, «згорнутся бывало в купу», явится у них предводитель, под именем гетмана, и начинается казацкий промысел, исканье хлеба казацкого — война.

В 1591 году особенно много шумели казаки по шинкам и корчмам о каких-то своих интересах, до которых не-казакам мало было дела: шумели, как надобно думать, о сеймовой конституции прошлого года; к осени выработалась у них общая мысль, а зимой она от слов перешла к делу. Решено было начать расправу с панами в пограничном городе Белой Церкви. Это было пожизненное владение князя Януша Острожского, Белоцерковского и Богуславского старосты, и вместе с тем волынского воеводы. Наместником или управителем, так называемым подстаростием, Януша Острожского был князь Курцевич-Булыга. В последних числах декабря поднялись казаки с белоцерковских леж своих и двинулись в поход. Много ли их было или мало, не известно, но стало известно, что у них, как говорилось, объявился гетман, и этот гетман был Криштоф Косинский. Выступление в поход часто знаменовалось у казаков только тем, что казаки вигравали по улицях кіньми, приводя в страх женщин и детей; но теперь дело приняло ход более серьёзный. Косинский, в качестве сильного, нагрянул с казаками во двор к подстаростию и, «добившись до его коморы, забрал всю его маетность, в том числе и шкатулу с клейнодами, с деньгами, с бумагами», в числе которых были «мамрамы», или бланки, вверенные князю Булыге старостой для разного рода дел, а также находившиеся у него на хранении привилегии самого князя Василия и сына его Януша на Белоцерковское староство, на Богуслав и на разные другие владения. Протест князя Януша Острожского в луцком замковом суде был первым сигналом опасности, грозившей всему шляхетству от небывалого ещё в таких размерах домашнего разбоя. Но этот протест не был единственный. В 1591 году в Волынском, Киевском и Брацлавском воеводствах столько было грабежей, насилий и убийств по городам, местечкам и сёлам, что король, по донесению князя Константина Василия, прислал из Вислиц в Луцк универсал от 16 января 1592 года, с требованием сведений, что это за люди такие нарушают общее спокойствие, и с повелением, чтоб никто не скрывал их поступков (а это почти всегда делалось, когда король хотел контролировать пограничных жителей в их, так сказать, внутренней политике). Глухо начиналась борьба; не знали, откуда идёт разрушительное движение, и какова собственно цель его. Если она была кому известна, то разве одному князю Василию, которого манифестации выражали большую тревогу. Что делал Косинский в течение весны, лета, осени 1592 года — не известно, но надобно думать, что он продолжал вооружаться и распространять везде казацкий присуд. Осенью выдан был князю Василию из королевской канцелярии на сейме подтвердительный лист на его протестацию о том, что киевский и белоцерковский замки находятся в разорённом состоянии, что низовые казаки несколько раз находили на Киев и его замок, забирали насильно пушки, ружья, огнестрельные снаряды и никогда их не возвращали, и что в случае какой нибудь случайности, он, князь Острожский, снимает с себя всякую ответственность. Вслед за этим, по его оповещению об угрожающей опасности, в самом начале 1593 года, волынские дворяне прекращают с общего согласия все судебные дела свои, потому что казаки, вторгнувшись в Киевское и Волынское воеводства неприятельским обычаем, овладевают королевскими и шляхетскими замками, убивают и мучат людей, жгут и опустошают хозяйственные заведения и, что всего ужаснее, принуждают к присяге на повиновение казацкому войску не только мещан и селян, но и мелкую шляхту, а непослушных держат у себя под арестом. Король, по донесению Василия Острожского, со своей стороны, прислал универсал ко всем дигнитарам и урядникам воеводств Киевского, Волынского и Брацлавского, чтоб они съезжались в Константинов со своими ополчениями на помощь к князю Острожскому против своевольных казаков. Паны съезжались, однако ж, медленно и неохотно; а казаки усиливали войско своё панскими слугами и теми людьми, которым домашняя война представляла случай поживиться чужим добром. Были между панами и такие, которые, не надеясь на обычное правосудие,выпрашивали у Косинского отряды казаков и нападали с ними на своих соседей. Восстание Косинского было всего опаснее именно с этой стороны. Ссориться местной шляхте с казаками было и невыгодно, и неудобно, и страшно. Казаки на Украине были более или менее люди свои, — и Бог знает, до каких размеров дойдёт их вербовка; их можно было воевать смело только постороннему войску. Напрасно Сигизмунд III разослал воззвания к жителям трёх пограничных воеводств об отражении врага, попирающего права короля и Речи Посполитой. В Константинове собралось ополчение ничтожное, а у Косинского, слышно, было уже тысяч пять войска, с артиллерией, добытой в королевских и панских замках. К нему подошли и с Низу сечевые братчики. Видя это, князь Януш Острожский бросился в Тарнов и навербовал там чужих людей против казаков, а несколько рот пехоты вызвал из Венгрии. Косинский, между тем, спокойно жил в Острополе, недалеко от Константинова, и правил окрестностями, в качестве представителя казацкой республики. В Польской Речи Посполитой это не было явлением чрезвычайным. «У нас», говорил король, жалуясь перед сеймом 1615 года, «кто хочет, может собрать войско; когда захочет, может распустить знамя и, не обращая внимания на законы, предводительствовать по собственному усмотрению». [19] Косинский, как шляхтич, как człowiek rycerski, делал то самое, что позволял себе пан Стадницкий, пан Опалинский и множество других панов, захватывавших чужие староства, замки, даже церкви и костёлы, в удовлетворение своему измышлённому праву. Вся разница была в идее. Идея провозглашённая Косинским была — распространение присуду казацкого на шляхту и не-шляхту, страшная идея, но никто не отваживался или не имел сил восстать против демагога. Так миновала зима. На провесни 1593 года появились иноземные ополчения князей Острожских. Не дожидаясь их в Острополе, Косинский, по каким-то соображениям, двинулся к Тернополю и окопался в местечке Пятке, как в наиболее удобном для защиты месте. Однако ж не допустил панов до приступа, встретил их в поле. Вместе с Янушем Острожским шёл на казаков и черкасский староста Александр Вишневецкий, а с ним — и некоторые волынские помещики. Они нашли казаков уже отаборенными в поле. По рассказу Бильского, прежние встречи острожан с казаками Косинского были неудачны, а потому ополченцы наступали на казаков нерешительно. Князь Януш ободрил их речью и собственным примером; завязалась тогда горячая битва. Копейщикам удалось разорвать возы и вломиться в табор; казаки отступили к Пятку, и острожане «всекли» их в самую брону. Дело происходило, как уже сказано, на провесни(ранняя весна); в поле лежал глубокий рыхлый снег; малорослые казацкие кони тонули в снегу по брюхо, и это дало страшный перевес над казаками панам и рейтарам князя Острожского, сидевшим на крупных лошадях. Косинский потерял 26 пушек и до трёх тысяч народу, как гласила шляхетская молва, всегда склонная к преувеличению. Остались почти все и хоругви «в руках победителей». Ободрённые успехом, они готовились к приступу. 15-го марта Косинский предложил капитуляцию. Он выехал из города и, как рассказывает летописец, упал к ногам князя Януша, прося прощения. Мы не имеем других свидетельств о том, как именно происходило дело, и потому принимаем эту единственную версию. Казаки, данным, князю Константину Острожскому «листом», от 10 февраля 1593 года, обязались: пана Косинского с того времени за атамана не иметь, а тотчас выбрать на Украине на его место другого, не дальше как через четыре недели, а потом быть в послушании королю, находиться за Порогами, на известных местах, не иметь никаких леж, ни приставств в державах и имениях, как самого киевского воеводы, так и других панов, которые находились под Пятком при князьях Острожских. Но о прочих панских владениях в пятковском документе не сказано ни слова; что для нас остаётся загадкой, в виду тревоги правительства о распространении казацкой юрисдикции на шляхту и на низшие слои общества, если не объяснять этого факта тем, что князь Острожский, по духу польской шляхты, действовал, как самостоятельный государь, принадлежавший со своими владениями к составу Речи Посполитой. Надобно притом помнить, как равнодушно отнеслись прочие паны к воззванию князя Острожского. Оградив себя и своих приятелей от казаков, князь Острожский предоставил другим ведаться с казаками в свою очередь. Этим объясняется загадочный факт: что во времена Наливайковщины, казаки гнездятся в городе Степане и других владениях князя Острожского, делятся добычей с его должностными людьми, и даже от его имени нападают на усадьбы соседних землевладельцев. Этим объясняется также и отсутствие ополчений князя Острожского в походе Жолковского против Наливайка, хотя, по-видимому, казаки всего больше допекли князю Василию. В повинном листе своём казаки принесли извинение перед Острожским и признали многие благодеяния, которые «его милость всему войску казацкому и каждому казаку порознь оказывал всю жизнь свою»; но тут же сказано, что эти «кондиции поданы казакам от их милостей панов», следовательно вписаны в них и благодеяния. О благодеяниях говорит в подобных случах всякое правительство прижатому в тесном углу бунтовщику, хотя бы этот бунтовщик был Вильгельм Оранский или Вашингтон. Глядя на территорию с точки зрения польского вельможи, Острожский естественно считал со своей стороны благодеянием самое дозволение проживать в своих городах, местечках, сёлах. Но глядя на ту же самую территорию с точки зрения фактических колонизаторов и охранителей Украины, в том числе и Волыни, казаки никак не могли считать князя Острожского своим благодетелем. В этом и вся суть вопроса. Тем же листом казаки обязались беглецов, изменивших князьям Острожским, выдавать и у себя не передерживать, а также возвратить огнестрельное оружие, где бы то ни было взятое в панских владениях, кроме Трипольских, равно и хоругви, коней, скот и другую движимость, а челядь обоего пола, которая находилась при казаках, от себя отослать. Косинский подписал договор «своею рукою» с теми сподвижниками своими, «которые писать умели». Он приложил «свою печать» к листу, а все его товарищи «приказали приложить печать войсковую» и просили панов, которые при этом были, чтоб и они приложили свои печати и подписались. А паны при договоре были следующие: Якуб Претвиц с Кгаврон, каштелян галицкий, староста трембовльский; Александр Вишневецкий, староста черкасский, каневский, корсунский, любецкий, лоевский; Ян Кгульский, войский трембовльский; Вацлав Боговитин, хорунжий земли Волынской; Василий Гулевич, войский володимерский. Замечательно, что в договоре не упоминаются полковники, а только гетман, сотники, атаманьё и все рыцарство Войска Запорожского. Во времена Сагайдачного, в официальных бумагах, являются после гетмана уже полковники, а потом сотники и т. д. [20] На это обращаем внимание потому, что в специальных исследованиях о казаках встречаются такие несообразности, как деление казаков на полки уже во времена Батория, да ещё территориальное деление! Нельзя оставить без внимания и того в пятковском листе, что прощение дано казакам не только по их собственным просьбам, но и «по ходатайству многих затных людей». Этим объясняется, что паны тогда ещё боялись окончательно поссориться с казаками и следовали примеру киевского подвоеводия, князя Вороницкого, который не решился поступить согласно с интересами короля Стефана, когда к нему привели убийц королевского посла, и, вероятно, наперёд условился с князем Михаилом Рожинским, как сделать так, чтоб казаки очутились на воле.

Оставив князя Острожского в покое, казаки не угомонились. Они очистили Волынское воеводство, но зато утвердились в Киевском, в собственно так называемой тогда Украине, опановали Киев, поместили там свою армату(артиллерия), и помышляли навсегда в нём водвориться. Такое соседство было бы крайне опасно для волынской, самой богатой тогда шляхты. Спустя четыре месяца после пятковского дела, волынские паны, съехавшись для выбора трибунальских депутатов во Владимир, «упросили» киевского и волынского воевод, чтоб они не теряли казаков из виду и, в случае какой-нибудь опасности со стороны этой вольницы, давали о том знать им и коронному гетману, а они обещают явиться с ополчениями своими на назначенное им место «все», как против неприятеля отечества, под предводительством хорунжего Волынского воеводства. Но никакого призыва со стороны князей Острожских не последовало. Князь Василий, очевидно, решился гладить низовых сиромах за шерстью, а не против шерсти. Он знал их смолоду. Через несколько времени, о Косинском начали снова ходить тревожные слухи. Он очутился на Днепре и начал снова вербовать охотников до «казацкого хлеба». Вокруг него собралось новое войско.

Каковы бы ни были в Украине побуждения к поступлению в казаки, нужда была между ними главным. Эта страна «текла молоком и медом» не иначе, как и земля обетованная, то есть — или в воображении бездомных скитальцев, полуголодных, теснимых рабовладельческими порядками, сбившимися с жизненного пути, или же на языке людей, которым предстояло отмерить себе в ней саблей займища и устроить на них доходные слободы. Обе эти разнохарактерные партии толковали одинаково об Украине: одна потому, что преувеличенные понятия о счастливой, то есть безбедной, жизни в Украине доставляли ей естественную, необходимую для человека в тяжком положении, отраду; другая потому, что, без увлечения мечтателей о новой обетованной земле, она никого не соблазнила бы 10-летней, 20-летней и даже 30-летней волей. Но, когда чудесные видения фантазии сменялись действительностью, когда панское займище, вписанное в «Volumina Łegum», с границами от реки до реки, с библейской неопределённостью пределов обетования, приходилось эксплуатировать, в лучшем случае, с оружием в руках, а в худшем — под присмотром арендатора панского имения, или успокоенного на счёт орды панского наместника с его жадными дозорцами и официалистами, — в это время возникал ропот не только на короткий, — но и на долгий срок воли; украинский поселенец находил свою долю «щербатою» и начинал на неё жаловаться в своих грустно-поэтических песнях, которые он варьирует до нашего времени; для заделки щербины, отправлялся он искать счастья вдали от своей домивки, которую, при своей тонко чувствующей природе, он покидал с большим усилием над самим собою; залегал он вместе с такими людьми, каких вышколил Претвич, на татар в диком поле, чтобы перехватить у них добычу; ходил в богатые зверями входы; чумаковал, наконец, рыбой и солью, поднявшись выше добычника и зверолова. Но спокойно осевшие в Украине землевладельцы, а в королевских имениях старосты и дозорцы умудрялись со всего этого брать свою львиную долю, вырезывали из осетров «хребтину», брали с каждой лодки и с каждого воза десятую рыбу, взимали мыто и промыто при въезде в город или на рынок, а подчас присваивали себе чумацкие човны и мажи. Всё это сильно не нравилось людям, которые и зверей и рыбу и даже соль добывали, рискуя, а часто и платясь, головой. Мы уже видели, как старосты заявляли претензии на звериные и рыбные входы, которые сперва принадлежали вольным добычникам по праву их открытия, по праву первого займа, наконец, по праву отбоя у татарских промышленников. Староста был силён тем, что получал от короля пергаминный, припечатанный «вислою» печатью лист на такие входы, и ещё более — тем, что умудрялся подтвердить силу этого листа саблями своих служебников. Тем же самым были сильны и все крупные землевладельцы, которые сперва составляли как бы ассоциацию военного и мирного труда с приглашёнными на слободу выходцами из других местностей, а потом они, а не то — их наследники, или преемники их власти, заявляли претензии совсем иного рода и, во имя «королевского листа», грозили былым шляхетским сотоварищам обухом (чеканом), принадлежностью панского костюма [21], а не то — обнажали против них саблю. Отсюда понятно, почему первый казацкий «бунт» против панов ознаменовался прежде всего отобранием у предержащей местной власти «привилеев» и «мемвранов». Но возвратимся к предприимчивым людям, которым так или иначе приходилось покидать домивку.

Что чувствовали они, когда владелец королевских листов, какой-нибудь Немирович в Киеве, какой-нибудь Пенько в Черкассах и т. д., отнимал у них лошадей и вооружение, конечно, по законной причине, и раздавал своим служебникам, как об этом говорят дошедшие до нас акты (а сколько дел не попало в архивы, сколько самих архивов истреблено!), когда он находил себя в праве присваивать себе мещанские дворища и угодия, когда он не позволял им продавать вне своего присуду мёд, не давал ловить рыбы и бобров, отнимал такие займища, как, например, днепровский порог Звонец и т. д. и т. д., — что чувствовали эти люди, в которых другие люди старались, без особых, положим, видов, а так, спроста, заглушить лучшее свойство человеческой природы — предприимчивость? Они бывали озлоблены на воевод, старост и их наместников не больше и не меньше того, как были бы озлоблены в наше время обитатели лондонского Сити против самой законной, возможно законной и законнейшей власти, которая вздумала бы остановить их торговые операции, в противность основному правилу политической экономии — свободе деятельности. Сравнение моё не должно удивлять экономически образованного читателя. Если Гомер, в эпоху героической резни, мог запрещать женскому сердцу радоваться при виде падших напастников, удивляя нас утончённостью гуманности своей, то почему сердца первых казаков были способны чувствовать только по-зверски? Они, в свою очередь, чувствовали по-человечески, подобно кровожадным героям Гомеровых поэм, — и нарушение простого закона справедливости сознавали никак не хуже императора Юстиниана или современного нам законодателя Европы, князя Бисмарка. Не одна корысть устремляла их на привилегированного обидчика, и, без сомнения, началу известных нам казацких войн предшествовало столько же неизвестных, сколько их было между кудреглавыми данайцами и боговидными согражданами Приама. Эти-то мелкие войны выработали тот упорно стремительный дух обеих спорящих партий, который поражает нас одинаково и в поэтической летописи Гомера, и в прозаических панских архивах, поэзию которых составляет одно то, что в них не высказано. А когда, схватка не удавалась, когда грамота с висячей или с налепленной печатью брала верх над притязаниями непризнанной в Кракове или в Варшаве автономии простонародной Украины, тогда побитым и ограбленным лохмотникам приходилось волей и неволей углубляться в низовья Днепра далее Звонца. Для людей, потерявших дворища, батьковскую хату, весь свой добуток и даже семью, не страшна была близость орды; отчаянье вдохновляло их решимостью, которой не обретали в своём сердце радные паны королевские, предпочитавшие харач отпору азиатской дичи, — и вот оно, то удальство, которое наши историки рисуют в казаках перед публикой, как нечто самородное (spontanś). Публика этих историков привыкла видеть жизнь всего отдалённого и былого на театральной сцене; а ведь немногие из посетителей театров проникают в душу забавляющего их паяца, так точно как немногие римляне проникали в душу гладиатора. Упокоенные своим кабинетом, историки не хотят додуматься до того, что крылось в умолкнувшем прошедшем под той удалью, которая забавляет их воображение, — под, этим вечным гладиаторством казаков на опасной арене между Днепром, Днестром и Чёрным морем. Крылась непреложная потребность поступать так, а не иначе, крылась нужда, в строгом, грозном значении этого слова, крылось отчаяние, которому нет выражения на бумаге, которое выржается только воплем.

Отсюда эта вечно стонущая нота, которая характеризует украинскую народную песню.

На Запорожье жизнь, как мы видели в похождениях Самуила Зборовского, была ещё тяжеле украинской. Не каждый был в силах её выдержать. Мерялись там силами за рыболовные места, звериные входы и вольные пастбища не столько посредством оружия, сколько посредством выносливости. Да и выносливым людям, сотканным из железной проволоки вместо фибр и мускулов, рано или поздно приходилось вернуться на Украину, в «города», как тогда говорилось (потому что ни одно село, ни даже пасека, не смели стоять на пограничье без высокого вала и частокола). И что же приводило домой скитальцев? О сердечных побуждениях человек забывает в таком положении, в каком очутился Зборовский в днепровских пустынях. Гнала скитальцев та же беда, которая указывала им дорогу за Пороги.

вот одно из тех свидетельств, которые упускают из виду любители запорожского разгула, любители сценической картинности Запорожья и казацкой беззаботности, измышлённой литераторами. Уносил казака или другого бидолаху на запорожский Низ поток жизни, стремившийся из Польши по причинам, скрывающимся не только в Риме, в Кракове, в Варшаве, но также и в истории европейской культуры, — уносил, как днепровая вода, положим, даже приятно, но, непреодолимо. Когда же приходилось ему вернуться домой, тут уж гнала его «бида» во всеоружии своих ужасов. Но воображение, которым так богата натура украинца, рисовало перед оборвышем на этот раз другую привлекательную картину: его поджидает верная жена; малые дети, которых он оставил, подросли и скоро способны будут ему товарищить… И вот человек religionis nullius, как определил казаков православный пан Кисиль, обращается к Фортуне, этому древнейшему из божеств человеческого рода:

(Мы берем отдалённое эхо умолкнувших звуков и по нём судим о голосе)… Но жену часто находил бродяга во власти другого. На Украине женщина была дорога и в позднейшее время: и в позднейшее время казачества служила она предметом кровавого соперничества между двумя спорящими партиями, как это отразилось даже в кобзарских думах. Что же сказать о том времени, когда татарин, обходя залегавших на него казаков, минуя притоны их летнего промысла вдали от дома и сторожевые могилы с казацкими чатами, охотился преимущественно на женщин да на детей? Жёны невольных «удальцов», в качестве редких на Украине экземпляров, как раз попадали в руки их гонителей, панов старост, панов дидичей, панов дозорцев, а дети бывали обращены в даровую рабочую силу, обращены в пастухов, служилых «казачков» старостинских и т. п.; во всяком случае, редко мог находить казак свой дом в том виде, в каком оставил.

[7] Если бы Папроцкий знал Слово о Полку Игореве, он бы употребил выражение, рисующее половецкие набеги теми же чертами, какими позднейшие повествователи рисовали набеги татарские: «Русичи, великая поля чрелёными щиты перегородиша». Другая напоминающая орду черта: «А половцы неготовами дорогами побегоша к Дону великому».

[8] Читатель, может быть, вопрошает себя мысленно: почему автор пишет баша, а не паша? Потому, что немцы, не имеющие в своей фонетике звука бе, а имеющие только «пе твёрдое» и «пе мягкое», научили петровских россиян, и даже многих, если не всех, польских писателей и письменников, звать султанских башей (баш — голова) пашами; а нам, украинцам, не приходится учиться у немца, как называть врага, которого мы не пускали мешать его кабинетным занятиям.

[9] Опасно было бы это для нас: отпоясав от своего бока саблю, вверить её другому.

[10] Одндко ж это были только слова: ничто не было выполнено.

[11] Не послать ли к этому тирану, авось-либо как-нибудь смягчится и от предприятия своего откажется!

[12] Лишь только миновало первое впечатление ужаса, паны стали обвинять короля в принятых им мерах защиты отечества, а король оправдывался, что всё это делалось единственно «dla uiscia niewoli pogaliskiey».

[13] Это было высказано Замойскнм на сейме 1605 года, за несколько месяцев до смерти, в смысле оправдания себя пред потомством. На сейме 1614 года, гнезненский архиепископ Барановский припоминал слова Замойского в следующих выражениях:

[14] Отправляясь в поход против Скиндер-баши в 1617 году, Жолковский писал к королю от 20 февраля: «Kroi peski, tak możny monarcha, odległością samą nieiako bezpieczny, przyimuie iednak kondycyi wszelkie, zęby tylko pokoy miał; wszyscy monarchowie świata tego kłaniaią, o pokoy proszą; kozdy choć odległy, kto może mieć przyiazń, zyczy iey sobie. My co będziemy czynić, ktorysmy w tak blizkim sąsiedztwie barziey nizli kto obnoxi niebezpieczeństwu. Ma na nas ten smok w sąsiedztwie tak wielkie woiska tatarskie, które iako chorty na, Smyczu ttrzyma, nie może żadnemu sąsiadowi potężny i drozszy. być, iako nam, a będzie sobie lekce ważyć siłę i potęgę wszystkiemu owiatu straszną»…

[15] Я знаю, что эти слова произведут на многих читателей неблагоприятное для автора впечатление, и спешу заявить, что для историка слово правды должно быть дороже благосклонности читателей. В противном случае, наша историография (а Шевченко составляет один из её неустранимых предметов) ничем не превзойдёт польской, с её славословиями. Никто не написал столько о Шевченке в похвальном смысле, сколько автор этой необработанной книги; но это не мешало ему видеть все недостатки распущенной музы Шевченка. Как необходимы были в своё время похвалы, так необходимо теперь показать медаль с оборотной стороны. Если бы возможно было все произведения Шевченка пустить безразлично в дешёвую распродажу по Украине, то само общество явилось бы на току критики с лопатой в руках: оно собрало бы небольшое, весьма небольшое количество стихов Шевченка в житницу свою; остальное было бы в его глазах не лучше сору, «егоже возметает ветр от лица земли». Отвержение многого, что написано Шевченком в его худшее время, было бы, со стороны общества, актом милосердия к тени поэта, скорбящей на берегах Ахерона о былом умоисступлении своём. Усе минеться, одна правда зостаеться, говорит наша пословица.

[16] Потому-то не следовало пренебрегать этими явлениями: ибо такие малые начинания обыкновенно превращаются в грозные дела. — Эти слова получат больше силы, когда мы примем во внимание, что летописец далеко не дожил до грозного развития казацкой силы и умер в 1599 году.

[17] В письме к Криштофу Радзивилу от 3 марта 1599 года (см. в приложениях ко ІІ-му тому) князь Константин-Василий Острожский говорит мимоходом, что Ян Замойский выпросил у короля два села Косинскому, от которого купил их князь Вишневецкий. Это имя не встретилось мне больше нигде в современных бумагах и, по всей вероятности, принадлежит лицу, которое какими-то судьбами очутилось во главе украинского движения против шляхетского полноправства.

[18] Похитив какие-то документы у своего пана, он, в 1603 году, выдал себя в Киеве за князя Половца-Рожиновского, наследника Белоцерковской волости, Половецка, замка Сквира с городом и многих других имений. Он умер в 1614 году, не доказавши своих прав, но его претензия дала ему возможность найти себе жену в панском доме; дети его были признаны шляхтичами и кое-что получили из мнимого наследства, путём интриг заинтересованного в добыче знатного пана Аксака.

[19] Рукоп. Императ. Публ. Библ. польск. Л. F. отд. IV, № 99, л. 84.

[20] Во время пребывания Эриха Ласоты за Порогами, сечевики называли полковником Запорожского Войска Хлопицкого, но, видно, только для придания важности его посредничеству между войском и императором. (См. ниже.)

[21] Обух или келеп (у казаков) постоянно был в руках у знатного господина; саблю, для большей okazałości, носил за ним giermek (паж).