История воссоединения Руси. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жолковский понимал яснее каждого, как необходимо спасать Польшу от мусульман с одной стороны и от казаков с другой. Целый 1616 год провёл он в пропаганде этой мысли между панами. Он и в 1617 году не мог нанять под королевское знамя больше 700 жолнёров; но эти кадры всё же что-нибудь значили. С ними можно было хоть издали смотреть в глаза неприятелю. Маневрируя, понад границей с искусством, которому научила этого честного воина нужда, он заставил в Царьграде говорить о своей готовности к бою. Молва обыкновенно всё преувеличивает; он принял это в соображение и не ошибся. Великий визирь спрашивал его: для чего собирает он у границы войско? Он отвечал, что намерен обуздать казаков, приостановить их вторжения в турецкие земли. При этом он объяснял визирю, что, конечно, казаки — самое злодейское скопище, что они — грабители не только поляков и турок, но и всего света; [150] тем не менее однако ж множатся они вследствие татарских набегов. «Когда казаки были разбиты королевским войском», продолжал он, «в наших и в ваших краях не было слышно никакой тревоги; но, когда татары начали украдкой делать загоны, брать пленников и доводить украинцев до крайней бедности пожарами, число казаков увеличилось: потому что, лишась по милости татар, всего имущества, отчаянные люди шли в казаки. [151] Потому-то и ныне беспокоят они своими наездами, как наши земли, так и владения могущественнейшего императора, его порты, его побережья.

Вследствие того, его королевской милости угодно было поручить мне, чтобы я, так точно, как прежде, старался усмирить этот необузданный мотлох и, если можно, совершенно уничтожить его и выкоренить. Но казаки живут среди вод и разбойничают на море; невозможно мне всюду их преследовать; а потому хорошо было бы, когда бы Скиндер-баша, как ты пишешь, охраняя Очаков и всё побережье морское, побил и выгнал этих разбойников». Так писал по-латыни Жолковский к великому визирю, присовокупляя уверение, что единственно казаки вызвали польское войско в поле. «Может быть», прибавлял он, «эта гультайская толпа давно бы уже была нами разогнана: лишь только увидела она, что против неё выступает коронное войско, тотчас начала уходить в соседний московский край; большая часть её поплелась к другому гультайству, которое разбойничает на Дону. Но в то самое время, когда мы хотели ударить на встревоженных казаков, я получил известие, что татарский хан собирает войска и хочет вторгнуться в наши пределы. Поэтому, оставив казаков до времени в покое, я должен был стараться, чтобы владения моего короля не потерпели какого вреда. Верь мне, что только для защиты наших земель мы взялись за оружие, и что обратим его против казаков, лишь только не будет угрожать нам опасность со стороны татар».

Визирь и верил и не верил его писанию. Он сам, под предлогом похода к днепровским казацким притонам, готовил войско, но уверял Жолковского в миролюбивых намерениях и советовал ему распустить по домам жолнёров, чтобы, при сближении войск, не произошло между ними столкновений. Жолковский понимал его письма двояко, писал к богатым волынским панам, звал в поле панов галицких, подольских, киевских и наконец добился-таки того, что под королевским знаменем ещё раз собралось тысяч до шести войска. Пока турки, под предводительством Скиндер-баши медленно двигались из глубины империи к Днестру, он уже стоял в поле и написал к Скиндер-баше: «Готов я к миру, готов и к войне». Не понравилось это Скиндер-баше; он перестал сноситься с Жолковским.

Турки таинственно двигались по направлению к Днестру. С обдуманным наперёд планом действий, ждал их Жолковский. План его был строго оборонительный: наступательный был для него невозможен и невыгоден. Главной целью похода были для него не турки, а казаки. Он писал о них ещё к великому визирю: что казаки — грабители всего человеческого рода, что они — одинаковые враги как для поляков, так и для турок, и писал искренно. Собственно казаками, а не чем другим, вызвал он в поле и панов с их почтами. После лубенского погрома, паны отдохнули немного от казацкого присуду: теперь этот зловещий присуд снова начал вмешиваться между старосты и ремесленника, между землевладельца и его подданного. Решено было повторить над казаками лубенское побоище, — повторить, во что бы то ни стало. Осенью 1617 года собрались вокруг Жолковского почти все русские землевладельцы с их собственными войсками. Независимо от казацкого вопроса, каждый из них более или менее сознавал необходимость совокупной защиты границ от возбуждённой панскими и казацкими походами мусульманской силы; каждый желал отомстить татарам и туркам за разорённые ими в последние годы имения; но главное — каждый не хотел отстать от соседа и, «быть последним», каждый жаждал освободить навсегда влости свои от казаков, от их буйства, от их нелепого, в панских глазах, присуду. Повторилось явление 1595 года. И тогда, и теперь не что иное соединило панские силы, как антагонизм между законной и незаконной республиками. Прежде чем гроза появилась на горизонте, Жолковский стоял уже над Днестром во всеоружии, выбрав позицию крепкую и удобную для рекогносцировок, пониже местечка Яруги.

Между тем оттоманская гордость то закипала в меру своего оскорбления, то охлаждалась невозможностью направить все свои силы на Польшу. Война с Персией, война с немецким императором, постоянные опасения за свои захваты со стороны венетов и испанцев, а главное — беспутство серальской администрации, парализовали турецкий план завоевания всего христианского мира. Но житьё в Царьграде, с некоторого времени, сделалось нестерпимо-беспокойным для тех, которые, рассылая во все стороны вооружённых башей и беев, сами старались достигнуть идеального спокойствия в роскошных гаремах. Диван волновался, дивясь, как это возможно, что какие-то низшего сорта гяуры, какие-то оборвыши-казаки смотрят без всякого страха на высокие ворота оттоманские, на столицу столиц, и дают знать о своём существовании самому падишаху! Дела в столице столиц принимали такой вид, как во времена оны, когда в главной мечети цареградской молились нечестивые калугеры, а на престоле мира восседал богопротивный грек, словом — когда колеблясь доживала свой век одряхлевшая в разврате Византийская империя. Туркам было известно, по преданию книгочеев, что тогда неведомые, безымянные варвары ежегодно угрожали вторжением в самую столицу. Неужели пророк отступился от своих апостолов, апостолов меча и порабощения? Неужели ослабели силы, перед которыми, в воображении гаремных жильцов, трепетал целый свет? Как это согласить одно с другим, что вчера ещё докладывали падишаху о непобедимости его армий, о том, как одно имя его заставляет падать во прах неверные народы от конца до конца вселенной, а сегодня — на яву, не во сне — казаки жгут перед его глазами окрестности столицы? Чем же наконец убаюкать верховного чалмоносца? Где сказки о новых победах и разорениях, для продолжения сказок Шехеразады? Как обойдётся «щит великих монархов» без ежедневной позолоты? И откуда почерпнёт силу дух правоверных, когда верховное выражение их могущества потеряет уверенность в своей непобедимости.

Так должны были рассуждать в диване, судя по народной философии мусульманской, по миросозерцанию правительствующего сераля цареградского. Все его члены, все великие и малые умы, из которых он состоял (верховный диван всегда состоит из такой смеси), приходили, в конце концов, к одному заключению: что терпеть этакой дерзости со стороны какого-то не то народца, не то разбойницкой шайки, гнездящейся в пограничных городах и пустынях Лехистана, никак больше не следует! Решено было, не обращая больше внимания на оправдания польского короля и его сераскиров, послать Скиндер-башу в землю казацкого народа, разорить её огнём и мечом, истребить казаков поголовно, а Украину заселить мусульманами. Гроза, которую в 1594 году отвратило падение Синан-баши, теперь представлялась неотвратимой. Скиндер-баша, которому поручено было покарать Лехистан, жаждал величия и влияния на дела Оттоманской Порты не меньше каждого бородача, завивавшего голову в кашимирское завивало. «Angit go sława Ibrahim baszy, że wywrócił Zaporoże», [152] писал к королю Жолковский.

Опасность, по-видимому, была весьма серьёзная, periculum, что называется, imminentium.

Но украинская пословица: не такий чорт страшний, як його малюють, почти всегда бывает верна в подобных случаях. В течение последнего десятилетия, поляки потрясли до основания великое и богатое Московское царство, то царство, которое одевало своими соболями весь Царьград. Слава их, при панском уменьи о себе трубить, [153] возросла до зенита во мнении турок. Московский престол всё ещё принадлежал на бумаге их королевичу. Польские паны ещё не прокутили всех жемчугов и дорогих каменьев, награбленных в царской столице. Их жупаны и оружие сверкали в глазах турок украшениями, которым завидовал сам падишах. [154] Добыча выражала тогда славу, а слава означала силу. Панские дружины не всегда напрасно украшали себя леопардовыми шкурами; приделанные за спиной у польских гусар крылья часто знаменовали не шутя орлиный полёт на неприятеля. Турки знали это на опыте, и кокетливые одежды боевой шляхты возвышали поляков во мнении турецких полномочных, как силу. Конечно Скиндер-баша храбрился всячески перед королевским послом в Царьграде, но против Жолковского и его ветеранов, набивших руку на москалях, выступил он в поход вовсе не с таким духом, с каким выступил бы грозный, хоть и гиперболический, Синан-баша в 1594 году. То было одно время, теперь настало другое. Да и независимо от развития польских воинских доблестей в «московском разорении», надёжного войска было у Скиндер-баши мало. Он был не глуп и понимал ненадёжность азиатской орды в борьбе с европейским рыцарством; а проиграть битву на берегах Днестра под войну с персами значило — проиграть все придунайские земли.

С своей стороны, Жолковский, сознавая всю слабость польских военных средств, всю их неверность и изменчивость, показывал только вид бодрой готовности встретить врага у входа в польские границы. Истощённая польская казна, избалованное московскими походами войско, глухая борьба правительства с диссидентами, зловещая рознь между русскими староверами и униатами или прозелитами-католиками, преувеличенные понятия о пристрастии русских панов к народной старине, и в особенности возрастающая сила казаков, которых коронный гетман звал и не дозвался в поход против турок, — всё заставляло его думать о мире, а не о войне. Но ближайшим побуждением к миру была опасность — открыть неприятелю всё государство в случае проигранной битвы. Помощи ждать было неоткуда: под рукой у Жолковского было всё, что можно было собрать способного к бою: это был последний оплот против стоящего у самой границы турчина.

Итак ни та, ни другая сторона воевать не хотели; но тем не менее оба полководца бравурствовали друг перед другом и перед своими государями. «Nie ustępuiem, i owszem w oczy się drzem poganom», [155] писал Жолковский королю, стоя над Днестром, в двух милях от войска Скиндер-баши, который расположился на противоположном, «волошском» берегу Днестра; но, между прочим, уведомлял, что Скиндер-баша, проходя мимо надднестрянского замка Рашкова, добывал его pertinaci oppugnatione.

То был самый смелый форпост оказаченных подолян. Не побоялись они многочисленного войска, идущего на Польшу, по волошской стороне Днестра, первые задели Скиндер-башу захватом нескольких возов его, явившихся в виду Рашкова, и храбро оборонили свой замок. У Скиндер-баши артиллеристы были плохие: во время приступа, разорвало две пушки; под ним был убит конь; сам он едва не сложил головы под Рашковом, и нашёлся вынужденным снять осаду. Видя потом, что не удержаться им вдали от населённой Украины, Рашковяне разошлись в разные стороны, кто в Волощину, кто на Украину. Тогда Скиндер-баша велел сжечь замок. Так доносил Жолковский Королю.

Самое больное место у обеих сторон, у турок и поляков, были украинские казаки. Будучи сами варварами и грубиянами, казаки не давали ни мусульманскому, ни католическому варварству разлиться беспрепятственно по русской почве. И вот, между враждебными для казачества нациями опять повторились те соглашения, которые имели место, во времена полуславянина и полутурка Стефана Батория, при посредстве всегда двуличного князя Острожского. «Если бы не казаки в Украине», размышляла одна, — «Польша со стороны Турции была бы совершенно успокоена, и сельское хозяйство процветало бы на удивление всему свету» (который — предполагается — не заботился бы о том, что жертвой этого процветания сделался бы народ украинский, и что это было бы для него гибельнее всякого пленения, хотя бы даже и вавилонского). «Если бы не гяуры казаки», размышляла другая, — «Турция могла бы вовсе не думать о защите поднестровских колоний своих, об обороне черноморских берегов, и всей своей силою устремилась бы на крушение христианского мира. Тогда бы образовался калифат, вполне достойный наследников пророка: все короли платили бы харач султану, и даже повелитель Сибири вернулся бы под ярмо, из которого так ловко освободили шею свою его предки».

Для обеих сторон представлялась картина пленительная, и кто же не давал осуществиться ей? Казаки! Даже и не народ, не государство, «nie ludzie», как выражался о них пан Жолковский, а просто сволочь, скопище разбойников! Без чести, без страха перед кем-либо и перед чем-либо, эта сволочь, даже в то время, когда две армии готовы были из-за неё обнажить друг против друга оружие, не далее как в первых числах сентября, отправилась в море мимо Очакова на 80 чайках и наделала правоверным бездну неприятностей. Уничтожить его, это разбойницкое скопище, во что бы то ни стало уничтожить!

Вот какой могущественный интерес международной политики явился на Днестре противовесом интересу войны! Результаты мирного соглашения представлялись обеим сторонам далеко превышающими те последствия, какие имела бы самая блистательная победа соседа над соседом. От постановки казацкого вопроса зависела будущность Польши и Турции. Яблоко раздора между ними сделалось на время эдемским яблоком великих, ослепительных надежд. Рыкающие львы, коронный гетман и полномочный баша, вместо того, чтобы броситься с разбега и растерзать один другого, начали друг друга обнюхивать, как делают собаки, когда сообразят собачьим чутьём своим, что драться слишком опасно. Начались взаимные выведыванья.

Когда Марс поднимает забрало своего грозно-косматого шлема, он надевает маску, непроницаемее железной. Вместе с грозным и хитрым Скиндер-башой пришли к Днестру Алишах-мурза и Кантимир-мурза с татарами, а также и христианские вассалы султана, молдавский и волошский господари с своим контингентом; они условились между собой — сперва напугать гяуров; и вот, 12 сентября, в виду польского стана, появились татары, переплыв через Днестр пониже (Днестр в эту пору года значительно пересыхает). Коронный гетман выслал погарцовать с ними «охотников». Татары пробовали заманить горячих шляхтичей на засаду (они сделали это с успехом в 1614 году, у Сасова Рога); но гетман сдерживал их завзятость, а польская стража, стоя на своём наблюдательном пункте, охраняла смельчаков — или от засады, или от внезапного поворота на них дикого, хитрого, быстролётного врага. Забавлялись рыцари гарцами до полудня; убили несколько татарских коней; один из польских охотников пал на месте, жертвой своего молодечества; другой был так изрублен, как в украинской думе Канивченко, и на другой день умер. Гарц, а по-казацки грець принимал час-отчасу всё большие размеры: в польском стане молодецкие сердца томились жаждой отмщения и закипали боевым завзятьем (всё то русская кровь играла); наконец гетман, видя, что удержать ретивых не возможно, велел страже войти в лагерь, и тем положив конец молодецким выходкам. Ордынцы переплыли обратно мелководный Днестр. С береговых высот, на которых расположен был польский стан, видны были за Днестром все турецкие становища, в которых, как доносил Жолковский королю, турок было 15.000, татар 70.000, а волохов и молдаван 14.000. Да ещё поджидали князя седмиградского. Сравнительно с этой массой народу, поляков была горсть, но они превосходили азиатские силы вооружением, тактикой, стойкостью в бою, занимали выгодную для обороны позицию и поджидали подкреплений от украинских панов. Стоя «око в око» с многочисленным неприятелем, Жолковский боялся только одного: как бы ему не пришлось разделить свои силы для отражения татар, которые уже перескакивали через Днестр и опустошали окрестности. Тогда бы неприятелю было довольно одного приступа, и цоцорская трагедия совершилась бы над Жолковским тремя годами раньше. Вслед за тем получено от Скиндер-баши предложение начать переговоры. Жолковский гордился тем, что не он первый заговорил о мире. Скиндер-баша просил прислать к нему уполномоченных, а он даст, со своей стороны, заложников. Перед поляками открывался такой рынок, на который они, по нашей пословице, готовы были идти и пешком.

15-го сентября, в качестве уполномоченного, отправился из польского лагеря, после раннего обеда, трембовельский староста Петр Ожга, с приличной свитой. Его провожали до переправы русский воевода Ян Данилович из Журова, львовский каштелян Мартин Красицкий, лянцкоронский староста Ян Зебжидовский, со множеством так называемых почтов. Стан коронного гетмана представлял Речь Посполитую в сокращённом виде, так как воеводы и каштеляны были вместе и сенаторами. Кроме названных уже лиц, тут были: волынский воевода Ян из Острога, Князь Заславский; каштелян хелмский Ян Замойский, родственник знаменитого Яна Замойского, тогда уже покойного; коронный подчаший Адам-Гиероним Синявский; коронный крайчий Юрий, князь Збаражский; коронный подстолий Станислав Конецпольский; каменецкий староста Валентий Александр Калиновский; винницкий староста Александр Болобан; галицкий староста Юрий Щуцкий; киевский хорунжий Гавриил Гойский; полковник Мартин Казановский, и множество других полковников, ротмистров и знатных панов русских. Дело было общее: абсолютное водворение польского права в нашей отрозненной Руси.

На противоположном берегу дожидались польского уполномоченного две хоругви турок, хоругвь волохов и сверх того ещё «не малый полк татар». Паром был только один, и тот в дурном виде, а потому не скоро кончилась переправа, хотя множество конвойных коней пан Ожга велел переправить вплавь. На противоположном берегу приветствовал его, от имени баши, сперва один бей, а потом и другой.

Подробности, в настоящем случае, введут нас ближе в жизнь изображаемых народов, нежели описание самой громкой в истории (а это значит самой кровопролитной) битвы. Эти мелкие и часто как бы ничего не значащие обстоятельства действующих лиц и времени служат наилучшим комментарием для событий громких. Настоящее же, лишённое шума и пушечных громов событие следует причислить к весьма важным, по тем великим ожиданиям, которые соединялись у обеих партий с его желанным исходом.

Вслед за другим беем приехал к пану Ожге с приветствием Алишах-мурза. Тут же поздоровался с ним и волошский господарь. Пан Ожга не заметил, что перед татарским полком стоял Кантимир-мурза; тот обиделся невниманием и тотчас поскакал прочь с небольшим конвоем.

Посол надднестрянской Речи Посполитой двинулся в путь, сопровождаемый азиатской знатью и её многолюдным конвоем. Приехали в Кременчук, волошское село, сожжённое гостями-татарами. Под Кременчуком, в полумиле от польского стана по прямой линии, стоял кошем Кантимир-мурза; далее, в доброй миле расстояния от польского стана, расположился над Днестром седмиградский князь и с ним волошский и молдавский господари, ещё далее стояли турки, а за турками — Алишах-мурза. Когда прибыли в кош Кантимир-мурзы, Алишах-мурза приставил к посольскому рыдвану десятка полтора татарских, а оба беки — столько же турецких всадников, «поводного» же коня пана старосты трембовельского велели вести перед его глазами, держась при этом сами поближе к нему, и только этим способом нашли возможным проехать через татарское становище. А когда взъехали на высокую скалу, Алишах-мурза просил спутников подождать. Он боялся, чтоб татары, при сём удобном случае, не очистили посольского рыдвана и нашёл необходимым поместиться в нём, как гарнизон помещается в крепости. Несколько дней тому назад, у самого Скиндер-баши татары не только расхитили его походный экипаж, да и коней забрали. За горой стояли наметы самого Кантимир-мурзы. Тут выскочил из толпы татар пленный пахолик, принадлежавший к роте пана Казановскаго; недавно ездил он вместе с другими добывать сена под самым становищем татарским и, за свою невольную отвагу в панской неволе, поплатился неволей татарскою. Несчастный ухватился за стремя пана старосты; староста не велел ему идти прочь и вывел из татарского коша, а потом дал ему коня и привёл обратно в польский стан.

Уполномоченного надднестрянской Речи Посполитой провели последовательно через все становища, чтобы внушить ему надлежащую сговорчивость. Начинало уже вечереть, когда пан Ожга прибыл в турецкий лагерь. Там приготовлено было для него два намета. — Десятка полтора чаушей приняли его с подобающими церемониями. Спустя немного времени, пришли два старых «хорошо одетых» [156] чауша с приветствием от Скиндер-баши. Посол отправил к нему с таким же приветствием своего переводчика, пана Отвиновского.

Утром 16 сентября, пришли к нему чауши с приглашением к турецкому главнокомандующему. В палатке Скиндер-баши заседал совет, состоявший из известных уже нам лиц. Многочисленная свита каждого из этих царьков окружала палатку. Всё вместе представляло вид внушительный. Но польские послы вели себя вообще гораздо мужественнее и даже умнее, нежели польские политики. Инструкцией, составленной в то время при королевском дворе, послу предписывалось «стоять подобно вкопанному пню, смотреть прямо вперёд перед собой, а потом поднять глаза на того, кому отдаётся посольство; не делать никаких телодвижений, не посматривать ни направо, ни налево, не качать головой, руки держать спокойно, а не хлопать рукой об руку, не теребить бороды, удерживаться от кашля, плеванья и сморканья, головы и ничего другого не почёсывать, в носу и в ушах не ковырять, губ не грызть, слова из уст выпускать так, как текут ручьи: сперва тихо, а потом всё громче и громче; ни речей, ни слов не повторять; говорящего не перебивать, а за прерванную речь не гневаться и, выждав, опять возвращаться к тому выражению, на котором речь была прервана», и пр. и пр. [157] Мы должны воображать себе пана Ожгу не ниже представленного здесь идеала польского посла: он был русин. Когда вошёл он в собрание, все встали со своих мест и приняли стоя приветствие панского уполномоченного. [158] Вслед за тем приехал Кантимир-мурза. «Пан Кантимир», обратился к нему Скиндер-баша, «вчера пан посол не приветствовал тебя, так теперь приветствует». Знатные господа поздоровались.

Когда церемониал был окончен, Скиндер-баша начал длинную речь о том, как султан твёрдо сохраняет дружеские отношения с польским королём, и т. д. и т. д., а король подаёт повод к нарушению мира, именно тем, что из его земли выходят казаки, жгут и опустошают султанские земли и так близко подходят к Царьграду, что падишах видит из окна встающий в разных местах дым. [159] «Это ведь очень обидно», продолжал Скиндер-баша. «Падишах никому не прощал так много, как польскому королю». И долго говорил об этом турок, «bo iest bardzo wymowny», [160] замечает составитель реляции.

Пан Ожга, согласно инструкции посольской, не прерывал его; но зато потом угобзил турецкий слух такими похвалами «королю королей» относительно дружеских чувств к жестокому врагу христианства, от которых, пожалуй, его католическое величество и отступилось бы; наконец, перешёл в главному пункту. «Что касается до казацких наездов», говорил он, «то баша никак не может назвать их нарушением пактов, потому что казаки разбойничают на Чёрном море от века, налетая с Днепра. Это делали они во времена греков и римлян, делали и во времена предков султана, как свидетельствуют о том разного рода трактаты и договоры их с предками его королевской милости. Так было и при деде, и при отце нынешнего императора; но они не считали казацких наездов нарушением пактов: они знали, как трудно польским королям сдерживать казаков. Все однако же польские короли чинили над ними суд и расправу: хватали их, рубили им головы, а Наливайка большими армиями и несколькими битвами уничтожил ныне благополучно-царствующий король, через посредство своего гетмана. Но ведь это в руках у вашего императора, быть, или не быть казакам».

«Как в руках у императора?» — прервал его с живостью турок. «Да падишах желал бы, чтоб и племя их погибло!»

Посол, согласно наставлению, которое держал в памяти, отвечал спокойно: «Вот почему в руках. Казаков размножают одни татары. После каждого татарского набега, повоёванные ими люди обращаются в казачество, да этак уж и живут расстроем. Пускай же сперва султан уймёт орду; тогда король истребит казаков, и они во веки веков уже не появятся». Тут он привёл в доказательство цоцорский договор Казы-Гирея с канцлером Яном Замойским. «Доколе был жив Казы-Гирей и не вторгался в королевские владения», говорил он, «до тех пор, по усмирении казацкого бунта при Наливайке, не слыхать было о казацких наездах. Но, когда, по его смерти, начались татарские набеги, опять намножились казаки».

«Ну, пан посол», сказал ему на это Скиндер-баша, «положим, что ты оправдал себя в казацких разбоях. Но чем ты оправдаешь вторжения в Волощину? Тут уж не казаки, а ваши люди наезжали: Потоцкий, Михайло Вишневецкий, Александр Корецкий. Ведь они великие паны в вашей земле, и готовились к походам среди вас. А Гуманаеву сыну разве не посылали ваши люди подмоги, когда он воевал Седмиградскую землю? А Сербана разве не поддерживали они в наездах на Молдавию». И долго говорил баша на эту тему, «aggravando factum», по словам реляции.

Всё выслушал спокойно пан Ожга и отвечал, в свою очередь: «Удивляюсь, как может ясновельможный баша вспоминать об этом, — как он может всё это приписывать королю! Я знаю, что он совсем иначе о том думает, о чём говорит… Ведь на пленниках нашли королевские письма, в которых он строго воспрещал им вступать в Волощину, а когда уже вступили, повелевал, чтобы как можно скорее удалились оттуда! Да и сами они разве не показали то, что я говорю?»

«Не письмами их выгонять», сказал на это Скиндер-баша: «не надо было допускать панов к походу, а когда не послушались бы, тогда выгнать из Волощины силой».

«Мне кажется, мы теряем попусту время», отвечал Ожга. «Что было бы, когда бы королевские войска вступили в Волощину? Император ваш ещё больше прогневался бы, потому что, чем больше народу, тем больше людям обид. Но если баша хочет удостовериться, как это досадно королю, пусть он освободит Корецкого и других пленников: увидит он, как его королевская милость покарает их».

[150] «Quod attinet Cozacos, scimus esse sceleratissimorum hominem colluviem ex omnibus nationibus congregatam, latrociniis assuetam, scimus esse praedones universi generis humani, non solum nostros hostes».

[151] «Repressa fuit ad tempus sceleratissimorum hominum insolentia, ita quod nihil animo omnino injurarium nec in notris nec in vestris ditionibus accipitur. Sed postea quum Tartari irruptionibus furtivis factis grassati populatione et incendiis miseros homines facultatibus exuerunt, auctus est sceleratorum Cozaco-rum numerus, quando isti bonis a Tartaris exuti his se latronibus aggregarunt, atque ita latrociniis et nostras ditiones et potentissimi imperatoris vesiri portus et loca maritima infestant».

[152] Томит его слава Ибрагим-баши, что разорил Запорожье.

[153] Образчиком этого уменья могут служить сношения так называемого столичного войска с Жолковским. От 12 марта 1612 года оно просило его ходатайствовать у короля о жалованье и выражалось о собственных и о его доблестях так: «Kogo inszego iendo Wci naszego Mcjwego Pana, pod ktorego sczęsliwym regimentem… takie rzeczy się stały, którym się wszystek świat dziwować musi, które każdy wiek — wysławiać.»…. Отвечая столичному войску Жолковский писал: «…na każdym mieiscu, gdzie się ieno okazya poda.. dawałem encomia powinne cnocie, dziełom, odważnym Mciow postępkom…. A choćbym i a nie wysławiał, w wszystek świat tak iest rozgłoszona zacna sława Jego Kroi. Mci i narodn naszego przez dzielność Wciow, zewpanstwie Kzeczypospoleity, oiczyzny naszey, nikt nie iest, komuby taino być mogło. Gdyż, zwertowawszy kroiniki, historye, ledwie się gdzie przykład znałesć może, zęby które woisko i męskiemi vmysły tak wiele wielkich niebezpieczentw zwyciężeniem, tak haniebnych a małosłychanych niewczasow i niedostatków wytrwaniem, sławą i zwy-czaiami porównać mogło. Czym i sobie samym i narodowi swemu tym większą nieśmiertelną sławą do potomnego wieku podaliście Wmcie».

[154] В архиве Московской Оружейной Палаты хранится длинный список расходов царской казны на поляков, в 1611–1612 годах. Интересно, при нынешнем положении обоих народов, читать такие, например, казначейские отчёты:

[155] Мы не только не отступаем, напротив лезем в глаза язычникам.

[156] Это слова характеристические. У турок, как и у поляков, рядом с пышными нарядами, можно было видеть лохмотья. В 1621 году, английский посланник в Царьграде уведомлял лорда адмирала, что султан Осман прибыл из-под Хотина в Царьград «ободранный как простой воин».

[157] Рукоп. Императ. Публ. Библ. польс. отд. IV, № 71, л. 6.

[158] Это делал даже хан крымский. В посольском дневнике Лаврина Писочинского, 1601 года, читаем: «Wszedszy w komorę, poseł ukłonił się pppolsku, a potym witał według obyczaiu: klęknął na prawą nogę i ramienia prawego nastawił, na którym Сзг rękę położył.— Car, zwykłem obyczaiem wstał na nogi i ręce dopiersi pozyłozył, pytaiąc się o zdowiu Króla J. Mci». (Там же, л. 47).

[159] Одним из новейших порицателей казаков украинских был покойный редактор знаменитой в своё время (и соответственно вредной для русской интеллигенции) «Библиотеки для Чтения», пан Сенковский. В своей книге «Collectanea z. Dziejopisów Tureckich», он отрицал даже факт, что казаки тревожили султана в самой столице его. Почтенный издатель сборника исторических сведений о старой Польше («Zbiór Pamięgników о dawnśy Polscze»), Немцевич, в примечании к одному документу (t. V, str. 428), указывает на отрицания Сенковского с пренебрежением. При всей своей учёности, покойный пан Сенковской был, в некоторых случаях, так недобросовестен, как способен быть только самый грубый невежда. Впрочем, русская наука не только во времена Сенковского, но и в наше время, говоря о ней вообще, обращается к моллюскам, инфузориям или морским громадным чудищам с большим вниманием, нежели к казакам или к украинскому слову, точно как будто эти явления не принадлежат к жизни, не выработаны ей, и как будто игнорируя их, можно изменить в них хоть одну черту.

[160] Он очень красноречив.