История воссоединения Руси. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От начала столетней казацко-шляхетской войны до восстановления в Киеве православной иерархии в 1620 году

Издание товарищества «Общественная польза»

С.-Петербург

1874

Типография товарищества «Общественная польза», по мойке, № 5

Заявление.

I.

Издавая первые два тома своего сочинения, автор постоянно затруднялся вопросом: как поступить с материалами, которые — или, по своей редкости, мало известны публике, или, существуя в рукописях, вовсе ей не известны. Места, приводимые им в выносках, не удовлетворяли его желанию — ознакомить своего читателя с тем или другим источником, из которого он заимствовал свои сведения, — не удовлетворяли потому, что только прочитанный вполне источник дает возможность понимать верно выборки из него, все равно как знакомство с совокупностью источников способствует к надлежащему уразумению каждого из них в отдельности. Для автора мало того, что читатель готов, положим, верить ему, то есть положиться на его безошибочное понимание данного места, взятого в отрозненном виде: он желал бы беседовать с читателем, не как с благосклонным посетителем его кабинета, а как с сотрудником. Интерес, представляемый историей, должен быть одинаков, как для пишущего, так и для читающего написанное: ибо всякая наука, в особенности же история, есть дело жизни, дело строгое, безотлагательное, необходимое; поэтому и напряжённость мысли у обоих должна быть одинакова; поэтому автор и его читатель — работники одного и того же дела. Только такое общение между ними — для обеих сторон полезно. Сойдя с трибуны, в качестве повествователя, автор должен желать увидеть на ней своего читателя, в качестве критика; а для того, чтобы читатель мог быть критиком своего историка, ему необходимо основательное знакомство с источниками по предмету, подлежащему критике.

Такое понимание отношений между серьёзным писателем и серьёзной публикой привело автора предлагаемой книги к мысли: прежде чем приступить к печатанию дальнейших томов предпринятого повествования, заняться изданием материалов, непосредственно к нему относящихся. Имея в руках сборник исторических свидетельств, послуживших автору опорой для его мыслей (и при этом, конечно, зная все изданное другими радетелями исторической правды), читатель будет судить о представляемом ему труде, не давая автору своего внимания в кредит и — что ещё важнее — находясь в возможности противопоставить авторскому суду суд собственный.

Итак, вместо третьего тома Истории Воссоединения Руси, появится в печати сперва первый том Материалов для Истории Воссоединения Руси, — работа, равно интересная для автора и, может быть, более полезная для распространения в нашем обществе исторических знаний. Хотя автору небезызвестно, как почтенные труды Археографической Коммиссии залёживаются в книжных складах, но тем не менее он надеется, что предпринимаемый им сборник исторических сведений найдёт столько читателей, сколько ему желательно иметь их. Археографическая комиссия, как учреждение государственное, держалась, так сказать, в высших сферах документальности и, сообразно с достоинством учёной коллегии, ограничивалась лишь краткими указаниями внутреннего содержания печатаемых документов. Притом формат её изданий, своей грандиозностью, отличался от книг, которые люди, живущие в укромной простоте, привыкли держать в руках. Неудобства чисто внешнего свойства отвлекали внимание большинства читателей и от внутреннего достоинства изданий Археографической комиссии. Я, как издатель, отвечающий за себя одного, имею своего рода удобства, которыми и не премину воспользоваться. Во-первых, по моему личному воззрению, я придаю гораздо больше исторического значения бумагам второстепенной важности, нежели строго оформленным или официозно авторитетным свидетельствам и торжественным актам. Во-вторых, я могу позволить себе совершенно свободный выбор материалов из рукописей, накопившихся в библиотеках и архивах со времён оных, и в-третьих, я намерен снабжать печатаемые исторические свидетельства подробными указаниями их содержания, сближениями, ссылками и т. п. Все это должно, мне кажется, сообщить моему сборнику, в глазах публики, хотя часть того интереса, с которым историк разворачивает неизвестный ему рукописный или обнародованный источник. Но, если я ошибаюсь, в таком случае мой труд вознаградится иным, не материальным, способом. Он, в поколении грядущем, найдёт себе читателей, приготовленных к чтению исторических свидетельств лучше, нежели наше поколение, а верный след былого, который в нём сохранится, без сомнения, переживёт и мои собственные изображения отдалённого времени, и те, которые будут противопоставлены им, как более верные.

Вполне сознавая, какая многолетняя опытность требуется для отыскания, определения относительной важности и самого выбора источников, хотя бы и согласно моему личному воззрению на предмет бытописания, я не решился бы обещать публике подобного сборника, если бы не заручился наперёд готовностью содействовать мне в этом предприятии со стороны многоопытного и заслуженного в науке академика А. Ф. Бычкова, главного библиотекаря Императорской Публичной Библиотеки, которого благосклонному вниманию к моей работе я много обязан и при написании первых двух томов «Истории Воссоединения Руси».

II.

Все занимающиеся у нас историей чувствуют большой недостаток в критической оценке,  как того, что уже написано по известным доселе источникам, так и самих источников. В публике нашей на критику нет спроса: она довольствуется правдоподобием исторических монографий, и до того, говоря вообще, потеряла чутьё исторической правды, что большинством голосов (а это подозрительно в деле критики) возводит иной раз анекдотиста на степень историка. Нет спроса со стороны публики, но нет предложения и со стороны людей науки, кроме профессорских лекций и весьма редко появляющихся в печати обзоров исторической литературы. Люди науки, в свою очередь, остаются более или менее равнодушны к умственной лени, которая всегда водворяется в читающем обществе, лишь только оно откроет полный кредит авторитетам, пренебрегающим требованиями науки.

Такое положение дела затрудняет производство работ в кабинетах историков, а более тёмным из них дает возможность, так сказать, нетопырничать в пустых постройках собственного и чужого воображения. Но из всех частей исторического ведения ни одна до такой степени не остаётся в небрежении относительно критической разработки, как история польско-русского края, то есть русских областей, входивших в состав Польской Речи Посполитой. Коснувшись этой истории лишь поверхностно, автор представляемой книги, можно сказать, смутился перед массой того, что ему следовало бы сперва предпринять в смысле работ приготовительных, если б он больще полагался, как на свою долговечность, так и на способность — путём кропотливого анализа приходить к синтетическим умозаключениям. Откровенно говоря, он увидел, что ему не с того надобно бы начать свою работу, с чего он её начал. Между тем потребное для неё время уже ушло на другие очередные занятия, которых нельзя было отложить в сторону, [1] и в лампе жизни остаётся масла уже немного. Немногое можно уже предпринять автору представляемой книги в подспорье науки, которая так настоятельно нуждается у нас в помощи критики. Но лучше сделать мало для грядущего поколения, нежели, поражаясь громадностью работы, великодушно завещать её нашим преемникам нетронутой вовсе.

При этом надобно сказать, что автор, как в 1-м, так и во 2-м томе книги своей, не раз останавливался посреди своей речи, имевшей в виду, занять воображение читателя картинами былого, и, прекратив повесть о действующих лицах, водил его, так сказать, в их арсеналы, в их гардеробные, в их кладовые, рылся в старом хламе перед глазами ожидающего читателя, с беспощадной кропотливостью антиквария, и потом опять брал прерванную нить рассказа; а не раз, вместо пластической работы, ему приходилось заниматься полемической очисткой почвы, на которой происходили изображаемые им сцены. Все это — от недостаточного приведения в известность того, что составляет кабинетный инвентарь историка по избранному им предмету, от недостаточного обсуждения наперёд каждого исторического труда и каждого источника чисто критическим способом. Желательно было бы ему не затруднять себя впредь подобными остановками, доставлять читателю умственное занятие более однородное и показывать ему здание истории без лесов, без строительного громозда и мусора. Другими словами: автор пришёл к уразумению необходимости — отделить в особую книгу критическую работу от повествовательной, так точно, как решено уже им отделить текст истории от оправдания и дополнения его выписками внизу страниц. То и другое, то есть обнародование новых источников и критический разбор их вместе с литературой своего предмета, мог бы он совместить в одном и том же издании, которого программа изложена выше. Но учёные издатели исторических свидетельств часто с умыслом уклоняются от выражения конкретного воззрения на эти свидетельства. Они предоставляют людям всех национальностей, всех вероучений, всех политических и литературных партий приближаться к обнародованным источникам непосредственно, без категорического объяснения для них этих источников, неразлучного с известной научной системой. В особенности считается нужным отсутствие такого медиума для людей начинающих, которые, по недостатку начитанности, могли бы более других подчиниться авторитетности издателя, во вред индивидуальному своему отношению к предмету. Другое дело — категорическая критика вне книги. К ней обращаются уже по прочтении источника, для сопоставления собственного суда с чужим. Она там действует столь же свободно, не стесняясь личными взглядами критиканта, как и всякое мнение, обращающееся среди общества в беседе устной. Она необходима за пределами археографического издания, не только тогда, когда не погрешает против истины, но даже и в таком случае, когда её извращает, при увлечении критиканта исключительностью принадлежащей ему системы. «Довлеет бо и ересем быти». Это сказано о вере, но может быть применено и ко всякому иному алканью истины.

Определяемая таким образом полезность печатания критической работы в особой книге дает у меня начало новому специальному изданию, которое должно иметь в виду всё ту же историческую идею — процесс воссоединения Руси, совершавшийся, незримо для современников, в жизни трёх народов: севернорусского, заявившего гениальную способность к образованию государства весьма рано; южнорусского, сохранившего от времён доисторических инстинкт общественности; и польского, работавшего у себя дома, в родной славянщине, на пользу неславянской, даже антиславянской идее, — на пользу церкви, которая вторгнулась в славянский мир во всеоружии нравственной и политической тираннии. Произведения ума, воображения, вкуса, а также и всего, что можно назвать отседом жизни, и что автора этой книги интересует специально, легко могут быть отособлены из массы печатного и рукописного слова, по отношению к трём только что указанным путям исторической карьеры трёх родственных народов. Критическая работа может быть открыта немедленно, без продолжительных разведок, так как материалы для неё, большей частью, находятся на лице. Но автор представляемой публике книги и в этой работе не желал бы трудиться в одиночку: он не уверен в достаточности для неё собственных его сил и способностей. Поэтому, вместо того, чтобы приступить молча к обсуждению предметов критического сборника своего, он заявляет во всеобщую известность, что с удовольствием даст в своём сборнике место каждому беспристрастному обзору одного или многих сочинений, подобно тому, как это сделано им некогда в «Записках о Южной Руси».

Заглавие предположенному сборнику будет дано следующее: Критико-библиографические Работы для Истории Воссоединения Руси. В него войдут не только статьи, обнимающие определённый предмет со всех сторон, но и отрывочные заметки, какие часто составляются в уме при чтении исторических сочинений и источников. Вместо того, чтобы оставлять их в неверном хранилище — памяти, или в бумагах, которых сохранность, равным образом, ничем не обеспечена, мы (то есть автор и предполагаемые его сотрудники, если они найдутся) будем всё передавать публике посредством печати, будем пускать и крупные, и дробные суммы умственного капитала в обращение, дабы он перешёл к нашему потомству с процентами. Этим способом, кроме достижения цели специальной, достигнется в известной степени, и более общая цель — предохранение будущих историков от крупных и мелких погрешностей, пускаемых в ход под видом истины, а вместе с тем и проложение для них новых путей по невозделанным ещё пространствам исторической области, которая доселе довольствовалась лишь центральными дорогами.

ГЛАВА XI.

Как относились к казакам все сословия и корпорации в начале столетней казацко-шляхетской войны. — Казаки пропагандируют своими походами войну с неверными в отрозненной Руси, в Польше и наконец в Московщине. — Трагический момент панской республики. — Переход к беззаботной веселости. — Наступление грозы со стороны Запорожья. — Начало столетней казацко-шляхетской войны.

Смело можно сказать, что, при начале казацко-шляхетской столетней войны, отрозненная Русь была на краю нравственной, а следовательно и материальной, гибели. На казаков никто в то время не смотрел, как на спасительное орудие промысла (faute de mieux, допустим это выражение) и даже, как на карбач, которым сила вещей, или другая, более таинственная сила, должна очистить русскую землю от нашествия иноплеменных и иноверных. Все сословия и партии смотрели искоса на казацкие купы, — все, не исключая ни угнетенного духовенства, ни борющихся в неравной борьбе церковных братчиков-мещан, ни безнадёжно скорбящих и беспомощно обременённых мужиков, — не исключая ни православных, ни униатов, ни торговых людей, ни землевладельцев. Тем менее было расположено дворянство к признанию за казаками присвоенного ими себе права меча, а в дворянской среде наидальше от симпатии к этому единственно русскому воинству был дом, прославленный и прославляемый, как «крепчайший столп и украшение церкви Божией», как «самый ревностный поборник православия». Ему-то больше всех и не нравилось казачество.

Этот дом, так жестоко изменивший нашему национальному делу в самое критическое, в самое опасное, в самое тяжкое для нас время, прежде всего изменил тому рыцарству, которое отстаивало колонизацию Руси против заклятых врагов этой колонизации. Казаки пришли свести счёты с князем Острожским; они смотрели на него так, как в XVIII столетии потомки их — на Саву Чалого. С него решили они начать возмездие за всё, чем виновато было польское право перед русским. [2] Само собой разумеется, что русские паны, а в том числе и князья Острожские, не сознавали вины своей перед казаками: они действовали, как всякая ложная идея, воплощённая в корпорацию, сословие или государство, — действовали тем, «необачнее», чем дальше уклонялись от прямой дороги. Не сознавали казаки и великой задачи своей, как организм, в котором бродят неясные, покамест, представления о том, к чему он предназначен. Насколько одни были удалены от уразумения политических заблуждений своих, настолько другие неспособны были понимать исторический смысл бурных страстей своих. Две крайности имели между собой то общее, что обе были одинаково уверены в правоте своей, и тем самым исключали возможность компромисса между собой. Возвышенное в глазах шляхты было возмутительно в глазах казаков, а то, что казаки вменяли себе в честь и заслугу, шляхта называла грабежом и разбоем.

Славное царствование Стефана Батория было весьма тяжёлым временем для казаков. Факт утопления в Днепре королевского посла выражает не дикий разгул казацкой вольницы, как обыкновенно пишут о казаках, а дикое отчаяние людей, которые и за Порогами не находили пристанища, которые не имели права на самосуд и самоуправление даже у самой пасти чудовища, пожиравшего их братий ежегодно, ежемесячно, даже, можно сказать, ежедневно. И что же? сила вещей брала своё. Вместе с Глубоцким, казаки утопили в Днепре свой страх перед верховной властью польской. Стало слышно опять про их подвиги. Стефан Баторий умер. Паны завели бесконечные споры на сейме, кому быть «королём королей» в Польше. Начались пиршества и так называемые popisywania się. Князь Острожский с сыновьями своими въехал так парадно в Варшаву, что занял целый народ шляхетский зрелищем своего конвоя, состоявшего из нескольких тысяч всадников, и в течение целого дня не дал панам заняться сеймовыми делами. Триумфальное шествие możnowładztwa.

Казаки в это самое время разорили Очаков, построенный Менгли-Гиреем на русской почве, но весть об их подвиге не доставила сеймующим панам никакого удовольствия. Даже и самые толковые из них за сожжение Очакова обвиняли казаков, как за нарушение мира с неприятелем, «страшным всему свету», и упрекали сейм, что он только возбудил вопрос об определении казни этим сорвиголовам, но никакой казни не определил. «От турка», говорили они, «мы можем ожидать разве такой пощады, какую обещал Циклоп Улиссу, то есть, что проглотит его последним. Стоять одной Польше против этого владыки Азии, Африки и большей части Европы все равно, что одному человеку — против сотни человек. Первая проигранная битва погубит нас, а он выдержит и пятнадцать. И то надобно помнить, как с ним обходятся другие потентаты. Сколько он отнял у генуэзцев, сколько у венетов! Великому испанскому монарху разорил Гулету и разные другие делает досады, — все терпят! Молчали и наши предки, когда он отнял у них Молдавию: решились лучше рукавом заткнуть дыру, нежели целым жупаном».

Так ораторствовал на том же сейме знаменитый писатель Оржельский, который видел Запорожье собственными глазами, но не симпатизировал ему нимало. Естественно, что ещё меньше симпатизировал казакам такой магнат как Острожский: он привёл несколько тысяч вооружённого народа не для того, чтобы поддерживать на сейме русское дело. Он был русин только в глазах тех, кому нужно было стращать врагов православия громким именем князя Острожского. Для всех прочих он был польский магнат, которого только протекторат над русской церковью удерживал от перехода в латинство. Он семейные письма писал по-польски. Отправляя в чужие края сына, он говорил ему по-польски: «Помни, что ты — поляк». Но казаки, до самого 1590 года, всё ещё чего-то надеялись от старого соратника; они надеялись наивно.

За конвокационным сеймом следовала война с эрцгерцогом Максимилианом, который вооружённой рукой хотел взять польскую корону; шляхетское большинство предпочло ему шведского королевича Сигизмунда. Было несколько битв под Краковом. В этих битвах участвовало и казацкое войско, то есть известная часть его, под предводительством какого-то Голубка. Под Бычиной казаки потеряли своего предводителя, помогая Замойскому одолеть Максимилиана. Это был уже 1588 год, о котором астрономы писали, как будто занимались делом, что он будет дивный. Польское общество, вверив судьбу свою магнатам, вечно тревожилось предчувствиями, которые таки и не обманули его. После варшавского сейма запели у бернадинов То Deum laudamus и — диво! ошиблись как-то в пении: «ещё одно недоброе предвестие!» — замечает современник. В мае месяце громовая стрела ударила в один из краковских костёлов. Потом затряслись и загудели от подземных эволюций Татры, «Сарматские горы»; потом разнёсся слух, будто бы в Вене провалилось в землю несколько домов. Всё это были таинственные предсказания бедствий народных.

Но между ложными тревогами были и справедливые. В Польшу приходила одна за другой весть о казацких вторжениях в землю соседей, от которых паны решили обороняться платежом дани. То слышали, что казаки разорили и разграбили невольничий рынок Козлов в Крыму, то получалось донесение о сожжении ими Тягини, Белгорода и других пограничных турецких городов и сёл. «Надобно теперь и нам ждать к себе гостей», пишет сын первого русского литератора, сослужившего службу трудному, как говорили латинские грамотеи, языку польскому. И ожидали, по-шляхетски: один на другого взваливал вину, что в казне нет ни тысячи злотых; что нечем платить жолнёрам, которые необходимы для прикрытия пограничья; что поветы не собирают постановленных собственными же сеймиками налогов. Казаки мстили панам на их приятелях — татарах и турках; султан мстил за казаков на самих панах. Он велел крымской орде поновить следы свои, оставленные в 1575 году вокруг Тернополя, а орда, как говорится, до сього торгу й пішки. В августе 1589 года Подолия и Червонная Русь увидели старых гостей своих, и за новое посещение заплатили панскими жёнами, дочерьми и малолетней шляхтой, так как все взрослые на то время сеймовали. «Коронный гетман», пишет Иоахим Бильский, «давал о них знать, рассылал письма, чтобы съезжались, но наши долго не верили, пока наконец увидели татар собственными глазами, да было уже поздно». Даже наёмные роты не могли так скоро съехаться в купы. Всё-таки паны пустились в погоню за добычниками и, на сколько хватало сил, бились с ордою у Буска, Дунаева, Галича. Значительнее прочих была битва под местечком Баворовым. В Баворовском замке укрылась от пленения сестра коронного гетмана, пани Влодкова. Татар особенно интересовал этот ясыр: за него выручили бы они не одну тысячу червонцев; и вот они, при своём обыкновенно плохом вооружении, решились взять приступом замок, чего никогда не делали. Уже вторгнулись было, в местечко, уже показались и в «пригородке»; остервенясь потеряли они страх, который всегда чувствовали перед огнестрельным оружием, лезли в пруд, охранявший замок, и тонули в нём под выстрелами; но на помощь гетманской сестре прискакал Яков Струсь (mąż niepospolity, замечает летописец) со своей ротой; за ним явились роты Потоцких и Подлёдовских, подкреплённые ополчением соседних помещиков. Орда отступила. Но Струсь, потомок тех русских богатырей, братьев Струсей, о которых, по словам латинской летописи, народ складывал песни, quae dumae vocantur, врезался в самую гущину добычников и был изрублен ими в куски: с ним легла почти вся дружина его. «Сваты попоишь и сам полегоша», сказал бы древний боян, если бы Струси воевали за землю русскую, а не за польскую.

Иной, более грубой толпе воинов готовилась в потомстве награда песнями, которых не заглушило глухое и немое время, и ещё более прочная награда правдивым приговором просвещённого потомства. Когда татары шли уже спокойно, уводя ясыр, в числе которого был и князь Збаражский со своей княгиней, увозя даже телеги и экипажи панские, на них напали казаки. Дело происходило ночью. Татары расположились двумя таборами: в одном ночевал так называемый татарский царик, среди награбленного в панских дворах добра и всякого ясыру; в другом — обыкновенная татарская сволочь, о которой в наше время трудно составить и понятие. Убогие ордынцы хаживали даже пешком на добычу, а вместо всякого вооружения, за поясом у них висели лыка для вязанья ясырских рук, а в руках несли они палки с увязанной на конце конской челюстью [3]. Казаки ударили на табор царика, поразили орду наголову, отняли весь ясыр и остальную добычу. На крик и стрельбу прибежали татары из другого табора и «обскочили» казаков. Но казаки импровизировали крепость из татарских тел, из телег и фургонов, и, «побатовавши», то есть увязав густо, коней, открыли из-за этого парапета по наступавшей орде непрерывную пальбу из своих самопалов, мушкетов, пищалей и рушниц, как назывались у них разнородные и разнокалиберные их ружья. Два раза напирали на них татары всей своей массой, и два раза отступили с большим уроном; наконец, говорит польский летописец, «плюнули и пошли прочь». Всё-таки увезли ордынцы князя Збаражского с его княгиней и тех смельчаков, которые, подобно Струсю, напирали на них под Баворовым с ничтожными сравнительно силами: двух Подлёдовских, пана Варшавского, пана Корытинского и других.

Характеристическую роль разыграл во время татарского набега 1589 года князь Константин-Василий Острожский, который для фамильных интересов своих, явился на варшавком сейме во всеоружии магнатства, с разнообразным войском, богатым обозом и артиллерией. Летописец, с тактом мелкопоместного пана, посвятил этому важному факту всего три-четыре строчки, именно: «Woiewoda Kiiowski, Woiewoda Brarławski mieli też zbiór ludzi na tem czas przy sobie nie mały, ale że się gniewali, nie chcieli się z sobą spolić: zaczym mohłi by byli iaką posługę uczynić, a onych pod Baworowem ratować». [4]

Всё-таки у панов казаки были виноваты, как за татарский набег, так и за прогневание Циклопа, который проглотил уже много народов и готовился проглотить поляков. Как в басне вола судили звери за порчу скирды сена, так произносили паны приговор за приговором над казаками. Дела их с турками принимали наконец оборот зловещий. Полякам приходилось решать задачу страшную: to be, or not to be? При этом следует сказать, что в польскую грудь природа вложила вовсе не заячье сердце: если не львиное, то по малой мере волчье. В случае крайности поляки дрались, что называется, zajadle. Кто не помнит Москвы, Збаража, Остроленки? Воинская доблесть, по замечанию Диксона, исчезает последняя в народе. Когда пришлось бы гибнуть под кривыми саблями янычар, паны доказали бы, что не напрасно читали у классиков о гибели Карфагена. Беда была не в недостатке боевой доблести, а в том, что польское сердце, в минуты самоуглубления, сознавало всю бедность ресурсов своих для политического существования Польши. Вскоре по смерти Сигизмунда I, публичные ораторы, на «великом съезде всей Польши» у Львова, обращались к знатным и незнатым панам с такими убеждениями: «Оставьте вы, господа, домашние интересы ваши и обратите глаза на Речь Посполитую; всмотритесь во все части её: не увидите в ней ничего здорового: powszechne dobro zgwałcone, domowe wydarte znaleziecie». Много лет спустя, другой оратор, от лица земских послов Калишского воеводства, говорил на сейме в Варшаве 1585 года, между прочим, следующее: «Обступили Корону со всех сторон, как внешние, так и внутренние pęricula, и скоро может обнаружиться, что, как в прокажённом, обречённом на гибель теле, так и в Речи Посполитой нашей, nic zdrowego, nic bezpiecznego się nie znajduie».

И вот в этакое-то политическое тело втянута была свежая ещё силами Русь посредством злополучной Люблинской унии! Предана была наша отрозненная Русь полякам собственными протекторами её, подобно тому, как предал князь Острожский родную племянницу князю Димитрию Сангушку, — нет, хуже! Это была цветущая здоровьем, богатая народными песнями, наивная в возвышенности природного гения своего суламитянка, увлечённая хитростью и насилием придворных старцев к ложу отжившего свой век похитителя женщин. И как сильно было это чувство у русских панов, — у тех русских панов, которых, в их пограничном положении, вечно назирал неприятель, точно грешник праведннка, и скрежетал зубами своими! На избирательном сейме по смерти Сигизмунда Августа, когда султан грозил войной, если поляки изберут короля не по его мысли, представитель червоннорусских послов, перемышльский судья Ориховский, окончил свою речь следующими словами: «Объявляем, что наши сограждане, находясь в крайней опасности, признали за благо — одну часть рыцарства выслать сюда [5], а с другой частью остались сторожить, с оружием в руках, границу. Мы — самые верные стражи от двух опасностей: и той, которая угрожает нам с тылу, и той, которая касается всего государства. Любовью к Отечеству заклинаем вас, рыцари, не откажите нам в помощи: нет у нас больше сил к самозащите от непобедимого неприятеля. Турчин собирает на нас неисчислимые громады войска, татарин грабит нас, Москва готовит войну. [6] Если и вы нас оставите, где же тогда надежда избавления? Никто из соседей не примет нас и не приютит у себя, из свободного и сильного народа мы сделаемся невольниками варваров. Это уже последнее притеснение, это последние наши речи, которые к вам обращаем; в последний раз утешаем себя надеждою нерасторжимого и тесного единения и союза с вами. Сограждане, мы ваши клиенты, братья, друзья, родные, мы ваши сыновья, а вы наши отцы, опекуны, защитники. Если изберёте недостойного короля, то мы, выставленные на такую опасность, принуждены будем поддаться грозным и сильным врагам». Ориховсвий, по словам знаменитого летописца Оржельского, говорил эту речь понурым голосом, с грустным выражением лица; из глаз его брызнули слёзы и заставили умолкнуть.

[1] Как, например, можно было откладывать перевод священного писания на украинский язык, для спасения русской народности в галицком обществе, заедаемой, или вернее сказать доедаемой польским элементом? Равнодушие к происходящему перед нашими глазами довершению захвата Казимира III потомство наше осудит ещё строже, нежели ту «ревность не по разуму», с которой московские противники теории Макса Миллера о неистребимости языков выказывают своими субсидиями и другими — выражусь по-польски — zabiegami. Они делают много вреда русскому элементу в Галиции, воображая, что спасают его от польского: они играют роль глупо-усердной няньки, которая вырывает опасно больное дитя из рук слабой матери; но их не упрекнут будущие представители моральных интересов русского мира в том тупом равнодушии, которое поражает нас в наших якобы просвещённых, часто до безобразия богатых, земляках, — равнодушии, напоминающем стадо бессловесных, из которого часть отделена и отправлена в бойню.

[2] Эту мысль высказал сам Константин-Василий Острожский в одном из таинственных писем своих к зятю Радзивилу: «... tak pan Bog podobno chcę miec, ze со daley, to gorzey, iako ona baba ze wschodu klnąc mowila, od tego łotrowstwa ukrainnego i naprawy złych a niezboznych ludzi ... jaki inz trwogi od tego łotrowstwa zachodzą, a słusznie to piszę, bo iaki glos hultaistwo puscilo, ze tu maiętności mych dokonawszy, tąm się obrucie che czemu bardzo pilno zabiegać by miała wszystka Bzplita, póki ten pożar każdego nie dosięgnie». (Рукоп. Императ. Публ. Библ., отд. польск. № 225, f. IV, л.8).

[3] Нестор польских бытописателей (w ojczystym języku) Мартин Бильский, заброшенный в радомскую околицу русин (которого родное гнездо не могло иначе произноситься среди поляков, как Biała, вместо Била, но которого имя документально сохранило свой русский корень) пишет о татарах следующее: «Lud iest bardzo nikczemny, у ledwie połowica ich iest coby łuk mieli Pancerow ani zbroie iadney nie maią, iedno w siermięgach się włóczą; aktory zbroi niema, tedy kość kobylą uwiąże u kija miasto broniey, a tak z tym ieidzą. Nieczym inszym nie stoią, iedno prędkością swą, a drąga że wielką nędzę ścierpieć mogą. Głodu ani pragnienia się nie boią, tak że mogą przez trzy dni przez wody у przez iedzenia trwać. Konie ich takie, które gdy iedno trawy się naiedzą z rosą, tedy od godziny do godziny mogą ubieżeć po kilkanaście mil z wojskiem wielkim, albowiem każdy z nich ma koni wiele na powodzie; gdy mu ieden ustanie, na drugiego usiądzie a tego tam porzuci, abo iesli iaki syty, tedy go zarzeże у ono mięso rozerwą między sobą iako psi».

[4] Киевский и брацлавский воеводы собрали также немало вокруг себя народу, но, так как были между собой в ссоре, то не хотели соединиться; а то могли бы принести какую-нибудь пользу и спасти войско под Баворовым.

[5] Слова земских послов не имели силы в сейме, если у них за спиной не стояло земское ополчение, готовое к бою за предъявляемые послами требования.

[6] Оратор верил слуху, распущенному тогда, в видах испрашиваемой субсидии, князем Острожским, что будто бы московский царь идёт на Киев.