История воссоединения Руси. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Далее Жолковский излагает, как он усиливался нарядить комиссию для ycтройства отношений казаков к правительству, с целью отвлечь их от морских походов, как, однако ж, члены трибунала не послушались его убеждений, и потом продолжает:

«А между тем, в этом (1614) году казаки два раза ходили на море, сперва в начале весны, но тогда им не посчастливилось. Tempestas(буря) разнесла их по морю, не мало потопила, а некоторых выбросила на берег: те были побиты и переловлены турками. Зато вознаградили они себя другим разом ultimis diebus Augusti»(в последних числах августа). Но об этом будет рассказано ниже.

Что было туркам делать с казаками? Они решились построить замки при впадении Днепра в Чёрное море. В 1614 году, султан писал к королю, что послал загородить казакам дорогу румелийского беглербека Ахмет-башу («которого высота да пребывает во веки»), с тем, чтобы Ахмет-баша искал их всюду и истреблял до последнего. Султан советовал королю принять и со своей стороны против казаков соответственные меры. [114]

Это известие больше встревожило, нежели обрадовало королевское правительство. «Легко понять», толковали королевские советники, «что это замысел против нас. Искать турецкому войску казаков по диким полям, по пустыням, по Запорожью, или строить на быстром Днепре замки — в этом нет смысла. Под предлогом истребления казаков, поганин ищет расширения границ своих». [115] Коронный гетман поспешил на границу польских владений и «стоял едва не в глазах неприятельских, с большим сердцем, нежели войском», как говорено о нём на варшавском сейме. [116] Для усиления своего войска панскими почтами, он просил трибунальских депутатов отложить свои заседания или уволить по крайней мере некоторых панов от участия в судах и от ведения дел их; но столько набралось казусов по части шляхетского самоуправства, что трибуналисты не решились отсрочить заседания. Такие поступки, какие позволил себе безнаказанно (яко человек сильный) князь Острожский с невесткой, такие войны, как между Стадницким и Опалинским, в которых профанировалась даже святыня церквей, принадлежавших к имениям противника, [117] отнюдь не были ни единичными, ни редкими случаями. Хотя польские летописи представляют иногда примеры наказания за подобные преступления, как инфамией и баницией, так и публичным снятием буйной головы с плеч; но шляхтичу оставлено было средство умилостивить карающую руку закона: он должен был совершить подвиг, достойный покаяния. Таким подвигом была защита границ от неприятельского вторжения или битва с ним в самих границах. [118] Преступников между шляхтой было всегда много, и если целые десятки «экзорбитанций» приписывались Яну Замойскому, то много ли было между панами таких, которых бы не за то, так за другое нельзя было привлечь к суду? Даже и в настоящем случае столько имелось в виду преступников, что из них, с их почтами, могла бы составиться целая армия. Зная это, король, со своей стороны, упрашивал «трибуналистов», многократно повторённым универсалом, отложить суды свои, потому что никто не пойдёт спасать отечество от наступающего на Польшу, под благовидным предлогом, турка, если другие должны будут в это время «stawać do prawa». [119]

Это обстоятельство было одной из причин, почему пограничные паны беспрестанно задирали свирепого соседа: потому что, после всякого задора, по неволе были призываемы под королевские знамёна. Этим обстоятельством объясняется также и то, что казацкое своевольство, раздражавшее турок, далеко не приводило пограничных панов в такое негодование, какое выражали сеймовые конституции и королевские универсалы. Часто оно было водой на панские колёса, и вот почему королевские мандаты против казаков и множество комиссий, назначаемых для их обуздания, приводились в исполнение весьма вяло, а иной раз просто сдавались в архив. [120]

Ополчаясь против турецкой силы, коронный гетман старался подавить в то же время и силу казацкую, если не vs, то consilio, как он выражался. Он доносил от 30 октября из Бара, что казацкие послы были не прочь принять предписанные казачеству ограничения, но, для получения согласия всего Войска Запорожского, необходимо недель пять времени. (Обыкновенная выжидательная проволочка, в течение которой казаки могли понадобиться правительству так точно, как и паны, накуралесившие по-пански.) Между тем коронный гетман, communicato consilio с товарищами назначенной королём комиссии, расположил пешее и конное войско своё по берегу Днепра, начиная от Киева и до Черкасс, «для острастки казакам, чтобы видели они, что serio res agitur, и покорились воле комиссаров». [121]

Очень бы кстати было ему теперь составить казацкую комиссию из крупных землевладельцев пограничных воеводств. Под предлогом этой комиссии, он бы двинул в поле великих панов с их импозантными почтами, и одним этим уже отвратил бы набег татарский, который всегда предшествовал вторжению турок. Его старания не удались, и ему стоило больших трудов отвратить наступавшую грозу.

«Так как слухи о сборе поганских войск беспрестанно повторялись», писал Жолковский на поветовый сеймик, «то я поехал сам на Украину, созвал к себе панов ротмистров кварцяных и иных военных людей, находящихся в Украине, и, посоветовавшись, что делать, решился не сзывать войска в лагерь: шпионы тогда бы сочли его, и обнаружилось бы перед неприятелем, как нас мало. Вместо того, расставил я жолнёров по сёлам на Поднеприи, чтобы слух об этом прошёл в Волощину; а некоторые роты разместил по шляху, что идёт ко Львову и Каменцу. Это нужно было для того, чтобы чауш, посланный к королю, видел на возвратном пути, что мы готовы к бою. В самом деле, то, что он видел и слышал, сделало на него впечатление. В поганские края полетела молва, что весь поднепровский край готов двинуться против турок, и король получил от султана дружелюбное послание. Между тем Ахмет-баша шёл к нам с войсками из Греции, Македонии, Фракии, соединился с другими башами, которые двинулись из Болгарии, переправился через Дунай в Волощину, миновал Килию и Белгород, направился прямо к Днепру и велел строить мост на Днепре. Вдруг разнеслась весть о разорении Синопа. Тогда он стал советоваться, что предпринять: идти ли, как ему приказано, на пустыню строить замки, или же броситься во владения Речи Посполитой и отомстить нам за казацкие злодейства. Всё это знал я от одного приятеля; знали об этом и наши украинцы. Тревога была страшная. Некоторые хотели уже бежать из своих замочков; но я созвал кварцяное войско; между тем выступило в поле ополчение князя Острожского, князя Збаражского, явились почты и других украинских панов; неверные не решились вторгнуться в наши границы. Беглербек перешёл по мосту через Днепр и пошёл через поле к Очакову. Там, на речке Чапчаклей, в шести милях выше Очакова, хотел он возобновить замок, запустелый с давних времён, так называемый Пустой Балаклей. Выискал он и ещё два замка, также пустых: один по сю сторону Днепра, — зовут его Тегинка; а другой по ту сторону, — зовут Аслан-городок. Всё это хотел он возобновить, якобы для удержания казаков от набега. Но хоть бы и успел в этом, не заградил бы казакам дороги на море. Намерение его, однако ж, не исполнилось. Только лишь начал он что-то лепить в Балаклее, как в сентябре настала слякоть, пошли дожди, сделалось холодно. Турки не могли выдержать ненастья среди пустого поля, стали бунтовать, и Беглербек, бросивши всё, пошёл обратно. Много погибло у него в пустыне и людей и лошадей от непогоды».

Так избежала Польша опасности, которая грозила ей в этом году извне. Но, внутри государства ещё с весны завязалась история самого печального свойства. Герои московской трагедии, претендовавшие на бессмертную славу в потомстве, — не получая жалованья за московский поход, рассвирепели до того, что, по словам короля, «едва не погибла свобода и безопасность общества». [122] В шляхетской демократии, терроризованной войском, готов был разразиться бунт против главного принципа польской государственности, — против можновладства. Мелкие землевладельцы обвиняли крупных в том, что они, своими тайными замыслами и нарушениями общественного права, заставили всю шляхту нести имущественные потери, терпеть неслыханные разорения и даже, что всего обиднее, отбывать лично унизительные повинности. Они, разъехавшись из главного сейма по депутатским сеймикам, представляли дворянским собраниям своим, что магнатская фракция прекратила московскую войну без воли Польши, и распространяемыми повсюду «скриптами» спрашивали у земских послов: «Почему не спасали вы войска деньгами и пехотой, чтоб оно удержало за собой Москву? Почему не продали которого-нибудь из королевских столовых имений (староства), или не поделили между рыцарством, как сделал Ягайло? Почему не перенесли платежей, на староства, как сделал Казимир Сигизмунд? Почему наложили три побора на шляхетское сословие, которое об этой войне ничего не ведало? Зачем всё войско соединили там, где назначена ему плата? Зачем навели его, как бы умышленно, на нас? Почему так сталось, что польза обратилась нам во вред, слава — в хулу, пища — в отраву? Но погодите, мы с вами разделаемся! Разве не знаете, что произошло с такими, как вы, угодниками короля под Лэнчицей, — что постигло их генерала в Пыздрах?» [123]

Такие зловещие вопросы летали по всей Польше, под названием «Экзамена Земских Послов», с 1613 года, и король насилу разделался с жолнёрами только весной 1614, а вместе с тем угомонил и раздосадованную шляхту; но умные головы сознавали, что не скоро расхлебают поляки кашу, наваренную панами в Москве. Из-под Смоленска, который король продолжал удерживать за собой, приходили известия о том, что набранное оршанским старостой войско, начинает склоняться на сторону московского царя и, не дослужив даже заплаченного срока, переходит к нему на службу: признак зловещий! «Уже москали обходятся с нашими послами презрительно», говорили поляки на сейме: «они видят, что наши границы обнажены, что войска никакого нет, что им открывается погода к нам. Но теперь ещё у них довольно хлопот дома, между ними ещё великая рознь, и тот, которого посадили на царство, не умеет ими править, да и соседи их развлекают; а погодите немного— они как раз устремятся на нас всеми своими силами. Скоро придут дела к тому, что борьба с москалём будет для нас труднее, нежели — с каким либо другим неприятелем». [124]

Вследствие несчастного конца московского похода, варшавский сейм 1613 года не состоялся, был, что называется, сорван. По всем очередным вопросам, земские послы не допускали рыцарское сословие, или Посольскую Избу сноситься с Избой Сенаторской и с королём. Сколько ни упрашивали король и сенат нижнюю палату, per viscera patriae, войти в соглашение с верхней, praeiudicati animi домогались одного: чтобы выполнены были обещания, данные войску и открыты виновники Московской войны. Сейм разъехался, не утвердив ни одного из предложений королевского правительства; король, in vim iustificationis, разослал по всем гродским судам универсал, в котором жаловался на земских послов, взваливал затею московской войны на некоторых сенаторов, не называя никого, старался восстановить в обществе поколебленное мнение о собственной личности. [125]

Так, с одной стороны, иезуитскому правительству Сигизмунда угрожала законная сила за предпочтение интересов личных народным интересам; с другой — русская сила, не узаконенная ни одним патентом, проявляла себя, всё более и более в борьбе с чужеядными соседями. Роль коронного гетмана была труднее королевской. Он должен был представлять не двуликого, а четвероликого Януса, какого не могли вообразить и римляне. Одним лицом обращён был он к своим панам и жолнёрам-шляхтичам, этому первообразу своевольных казаков, этим истинно безнаказанным казакам-разбойникам: он постоянно внушал им, что королевский меч длинен, что хоть изредка, но может кто-нибудь из них поплатиться головой за своевольство, как поплатился Сангушко при Сигизмунде-Августе за княжну Острожскую, а Зборовский при Стефане Батории — за дружбу с низовцами. Другим лицом обращён был коронный гетман в противоположную сторону — к казакам настоящим, к казакам-циникам, которые не маскировались miłością ku Ojczyźnie и, в случае чего, готовы были поступить с Краковом, как с Белгородом, Килией, Тягинью, или Очаковом. Третьим лицом обращался он к Москве, а четвёртым к Турции. [126] В последнем случае, ему приходилось иногда просить короля объявить посполитое рушение, лишь бы наделать шуму, распускать слух о сильных вооружениях панов и вообще играть роль шекспирова Фальстафа, в его знаменитом грабеже на большой дороге. Но ещё тяжелее была роль четвероликого гетмана относительно казаков: он должен был их запугивать, не имея войска, запугивать в то время, когда они, из пиратов обыкновенных, сделались пиратами, ужасными для турок.

Морскую силу их увеличило одно счастливое для них и бедственное для турок обстоятельство. К ним перешли так называемые потурнаки, которые приняли ислам единственно для того, чтоб не терпеть турецкой каторги, или не висеть на железном крюке. Казаки великодушно приняли в свою среду раскаявшихся отступников, а те взялись показать им дорогу на азиатский берег Чёрного моря. В то время процветал там больше всех малоазийских городов Синоп. Кроме богатства, он славился также прекрасным местоположением и здоровым климатом: восточная поэзия прозвала его городом любовников. По указанию бывших потурнаков, казаки ограбили и разрушили замок и арсенал, а чего не могли взять на свои чайки, то сожгли. Той же участи подверглись дома и мечети в городе, галионы и галеры в пристани. Всё мусульманское казаки вырезали, всё христианское освободили из неволи и ушли прежде, чем соседние жители успели против них вооружиться. [127] По исчислению торговых людей, казаки причинили тогда туркам убытку не меньше, как на 40 миллионов злотых. Известие о разорении Синопа произвело в Царьграде оглушающее впечатление. Султан приказал было повесить визиря Насаф-башу, но был смягчён просьбами жены, дочери и других женщин, только поколотил хорошенько буздыганом, о чём в ту же минуту, как о небывалом деле, тотчас разнеслась весть по всей столице. [128] Важнее самой потери было в этом событии то, что казаки проведали дорогу, как выражался Жолковский, per diametrum Чёрного моря, то есть проникли в тот безопасный уголок Империи, где в совершенной безопасности процветал до сих пор «город любовников». С того времени, как турки овладели Малой Азией, никакого неприятеля там не видали. [129]

В устье Днепра между тем хлопотали о замке для преграждения казакам здобычней дороги. Ахмет-баша, беглербек румелийский, стоял на урочище Газилер-Геремих (переправа воинов). У беглербека было 4.000 янычар и множество другого народу. Готовились к постройке и поджидали казаков. Беглербек требовал у поляков пособия своему делу съестными припасами и материалами, что было им крайне обидно. [130] Они видели в действиях турок посягательство на польские границы и опасные замыслы против Польши; они знали, что султан ищет только предлога к расторжению мира. Слух о разорении Синопа сильно встревожил и озаботил королевское правительство. «Конфиденты» уведомили Жолковского, что падишах поклялся своей душой отомстить Речи Посполитой. Польша была полна страха предстоящей опасности, istius periculo perfuncta, как выражались её классики, эти проводники к той гибели, о которой они красноречиво разглагольствовали и которую, как им казалось, предотвращали. Оставалась одна надежда на войну с персами, которая предстояла тогда султану. «Day Panie Boże, żeby ta tam woyna rozzawrzyła się»! [131] молились набожные государственные люди.

Но и казакам приходилось плохо: обратный путь был им отрезан; турки решились истребить их на Переправе Воинов. Завзятым добычникам оставалось только отчаянным ударом прорватьсь сквозь турецкую флотилию. Они были фаталисты. Они были преемники и потомки тех, которым «вещий Боян» заповедал свою припевку: «Ни хитру, ни горазду, ни птицей горазду суда Божия не минути». — «Не треба смерти боятись: вид неи не встережесся!» — так проповедовали своим затяжцам запорожские ветераны. Каждый из казаков давно обрёк себя на смерть; многие не раз избежали неминуемой гибели почти сверхъестественным способом — или среди отчаянной резни и пламени, или в бурях на Чёрном море, известном своей бурливостью, — когда после страшной фортуны что-то незримое, по словам кобзарской думы, «судна козацьки догоры як руками пидиймало». Они готовы были явиться на последний суд, и этим судом для них, как и для бояновского Бориса Вячеславича, была смерть от меча, огня, воды или от медленных мук: слава приводила казака на суд тем же порядком, как привела и варяжского князя. Грозные сцены ревущего под ногами моря и рыкающих кругом, аки львы, бусурман, были для запорожцев призывом к исповеди и покаянию.

Так взывал к ним предводитель в последние минуты жизни, перед крушением их дерзко-утлого флота. И каждый припоминал в душе своей: как, выступая в поход, он оттолкнул старушку мать, когда она ухватилась за стремя, не пуская из дому единственного сына; как, в опьянении от казацкой завзятости и оковитої горілки, топтал конем детей, игравших на дороге; как отвечал гордым словом на приветствие «старых жен» (и это было смертельным грехом для казацкой, разбойницкой совести); как, наконец, проезжая мимо дома Божия, «за гордостью да за пыхою», не снимал шапки и не клал на себя креста. Горькое самоосуждение внушало казакам решимость погибнуть, и «вещий дух» их боролся мужественно с грозными стихийными силами. Но при этом они веровали, что молитва отца и матери «зо дна моря выймае»; они знали, что «клятьба» матери, через минуту, сменяется мольбой к Богу, чтоб он не услышал страшных напутствий казаку. Была у них в запасе, у этих людей religionis nullius, ещё и другого рода вера, заимствованная тысячелетия назад, от финикиян или иного мореходного племени: они веровали, что Чёрное море можно умилостивить кровавым жертвоприношением, и что несколько капель крови из мезинного пальца, поглощённых ревущей стихией, заставляют его иногда утихнуть, [132] как ту таинственную силу, которая едва не погубила Моисея, возвращавшегося в Египет, и отошла от него только после символического пролития перед ней детской крови. [133] Если в поздний период казачества, когда сабли уже заржавели, когда мушкеты были без курков, казацкое сердце не боялось турок, [134] то могло ли оно их бояться во время частого «гостеванья» на гостеприимном море «варяжском»?

Казаки имели средства проведать, что из Белгорода повезли к Очакову турецкую армату; но и это их не остановило. «Кому Бог поможе!» — таков был их военный клич, и с этим кличем они, как поется в думе, «на Лиман ріку іспадали, Дніпру-Славуті низенько уклоняли». Днипро-Славута, в их глазах, был существо живое, зрячее, чувствующее, каким в глазах Игорева бояна была река Донец, беседовавшая с Игорем во время его бегства, или в глазах Гомера — река Скамандер, воплощённая в грозного, но милосердого полубога. Казаки всякий раз низко-пренизко кланялись древнему Славуте, когда он после «злой хуртовины морской», после «супротивной фили», после «страшной фортуны», начинал любо лелеять на себе избитые бурями и турецкой картечью казацкие чайки, как лелеял когда-то носады(большая лодка) Святославовы. Но на Переправе Воинов известной, может быть, со времён Митрадата, этого Святослава азиатского, этого Мстислава Удалого понтийского, грянула на казаков турецкая армата. Казаки ждали грому и граду; они решились подвергнуться ужасам заготовленной на них арматы и флотилии. «Кому Бог поможе»! И фаталисты прорвались сквозь галеры, сквозь сандалы, сквозь кривые янычарские сабли, сквозь ядра, картечи, пули и татарские стрелы, — прорвались казаки сквозь бусурман «на тихия воды, на ясные зори, у край веселый, миж народ хрищеный», как это выражается в кобзарских думах.

Но прорвались, конечно, не все. Султан, «прибежище и щит великих монархов», [135] получил от Ахмет-баши «которого высота да пребывает во веки» [136] радостное известие, что казаки разбиты и почти истреблены: одни из них изрублены саблями, другие потоплены в море, и только некоторые с несколькими лодочками своими ушли на польские границы в Черкассы и Корсунь. Надобно думать, что бюллетень, составленный для султана, говорил ещё больше в пользу турецкого оружия, потому что вести, полученные от пограничных турок в Польше, далеко расходились между собой версиями своими. По одной версии, sceleratos illos complurrimi capti sunt, [137] по другой — заполонено только 20 казаков, а по третьей — спаслось только 18 чаек, прочие казаки, выскочив на берег, ушли пешком, а човны и добыча достались неприятелям. Наконец, в турецких летописях находим и четвёртую версию. По сказанию этих летописей, казакам загородил дорогу в устье Днепра Шакшак-Ибрагим-баша, но казаки, проведавши об этом, высадились на другом месте, потащили свои чайки по сухопутью и хотели обойти таким образом Переправу Воинов, но турки открыли варяго-казацкий волок, и казакам пришлось потерять и побросать в воду часть богатой добычи. При этом 20 сиромах было схвачено турками для умилостивления буздыганоносной десницы падишаха. [138] Их казнили в Царьграде перед глазами жителей Синопа, прибежавших в столицу с известием о постигшем их бедствии. В этом известии, конечно, есть своя доля правды; но турецким летописям надобно доверять ещё меньше, чем украинским. По складу восточного ума, турецкие летописцы не считают за грех одно событие ставить на место другого, а годами событий играют они, как своими чётками. Летописи у турок не столько писались, сколько сочинялись, а в каких именно видах, — это вопрос специальный.

ГЛАВА XV.

Постепенный разлив казачества в польско-русском обществе. — Необходимость временного примирения двух врагов русской силы — мусульман и поляков. — Стремление поляков к политической гибели путём посягательства на Московское царство. — Непонимание выросшей русской силы в лице казаков. — Казаки являются политиками, устраняющими кровопролитие.

На богатом пиру государственной славы восседают обыкновенно венценосцы да их приближённые, а крохи, падающие со стола великих земли, пирующих на счёт исторической правды, случайно достаются личностям тёмным. Эти крохи старался я собрать в сорной куче величавых слов, наполняющих бумаги польских королей и их магнатов, — но и то не столько ради славы бесславных, сколько для изучения того старого перегноя, из которого возникла и возникает новая жизнь, сияющая перед нами красотой, или поражающая нас безобразием. Мы ведь продолжаем род наших предков не в одном физическом отношении; мы воспроизводим одновременно и нравственные свойства их. В наслоении нашей народной почвы таится много общего с нашими нынешними занятиями, страстями, идеалами. Ничто в ней не погибло из нашего былого, а только ускользнуло от нашего знания. Потому-то запах угадываемой действительности в прошедшем — столь же обаятелен для ума историка, как запах взрыхлённой весной земли — для химика и садовода. Но история, как наука, остаётся далеко позади химии, и занята, покамест, лишь накоплением данных. Пускай другое, более искусное перо воспользуется моим агломератом, как пользовался я трудами моих предшественников по избранному мной предмету. Оно, может быть, не удовлетворится моими выборками из забвенных новым миром бумаг, и в самих подлинниках найдёт многое, чего не дано видеть оку современного нам исследователя. Эта мысль ободряет меня и в надежде сказать нечто ещё не сказанное, и в опасении наделать ошибок. Я представляю публике не столько литературное произведение, сколько кабинетные тетради мои, мою текущую подготовку к чему-то стройному, ясному, убедительному. Глядя на своё дело таким образом, я проведу моего читателя ещё одним старинным ходом, которым ходил сам, дивуясь и размышляя. Я покажу ему, как один из главных деятелей того времени, именно Жолковский, столь памятный Москве в безгосударное время, публично высказался о событиях, пройденных уже нами по другим документам.

Жолковский, подобно каждому общественному деятелю, начиная с Агамемнона, имел своих порицателей и противников. В 1618 году он счёл долгом оправдать себя на вальном, то есть главном, варшавском сейме и выставить некоторые обстоятельства с точки зрения наблюдателя непосредственного. В его реляции, как и в реляции Претвича, многого для нас не достаёт, а иное, очевидно, окрашено в собственный цвет полководца, но всё-таки интересно слышать замогильный голос человека, столь известного в нашей истории.

Прежде всего коронный гетман слагал с себя ответственность за военные действия свои, объявив сейму, что всегда и во всем следовал повелениям его королевской милости, а не внушениям собственного ума. Он говорил правду. Жолковский был русин, и сохранил врождённую русинам преданность верховной власти. Во многом он был не согласен с Сигизмундом III и прямодушно заявлял своё разномыслие, но, лишь только король высказывал окончательное решение своё, он исполнял его с той верностью, с той энергией послушания, к которой способны только характеры, от природы деспотические. Польские магнаты не понимали русина, и преданность его королю считали искательством, а это был в нём плод глубоких размышлений: он старался поддержать в Польше то, что одно могло бы спасти её от политического падения: монархическую власть. И сыну своему завещал он тот же принцип, когда выступал в последний поход свой. «Хотя бы ты видел и недостатки в государе», писал он в своей духовной, «лучше тебе держаться его твёрдо, чем искать перемен в правительстве: они очень вредны, очень опасны». Поэтому, слагая с себя ответственность, Жолковский не прятался за короля и его слабости: не этот смысл имело его самоуничижение; напротив, он указывал, как должен поступать каждый, и в том же прямодушном тоне перешёл к решению важного государственного вопроса: по каким случайностям и какими постепенностями пришла Речь Посполитая в опасное положение своё? «Причиной ссоры и столкновения с турком», говорил Жолковский, «были, во-первых, беспутные походы наших панов в Волощину, а во-вторых, казацкие наезды на владения турецкого султана».

Итак, по мнению одного из прямодушнейших панов, прежде всего виноваты были сами паны. Но многие ли способны к самообвинению? И высоко ли стояла польская шляхта в идее равноправности? На сейме всего больше хлопатали о том, как бы расправиться с казацким мотлохом. О себе забывали, себе не ставили в вину того, за что других казнили. Повторялась, в широком размере, история разрушения и грабежа краковского Брога, рассказанная Оржельским. [139] «Издавна шло к тому дело», продолжал Жолковский (что будет разрыв мира с турками), «но только в 1614 году язычники рассвирепели наконец за наши вторжения в Волощину. Как Иов проклинал день своего рождения, так я проклинаю тот несчастный день (в который наши вступили на волошскую почву). Были не раз обижены турки и прежде, но до этого дня наши экспедиции были гораздо счастливее. С того же времени — точно с печи на голову: разозлились язычники, запенились, ни во что поставили рыцарских наших людей, и тотчас, недели в полторы, точно из пекла, налетел на нас Мехмед, опустошил Подолье и долго ещё не насытился бы нашей кровью, когда б я не прибежал к остатку нашего войска на Украину. В том же году вторгнулся опять Батыр-бей, и хоть у Сасова-Рога побили его наши, но это нам помогло мало: турки выхлопотали у султана войну против нас; сам дьявол их пришпорил. Казаки между тем, переплывши море, вломились в славный порт Синоп и причинили туркам на 40 миллионов убытку, не считая людей. Лишь только долетела весть об этом до Царьграда, двинулись на нас враги сухим путём и водой, и проникли в такие спокойные места, куда не смел до тех пор сунуться ни один неприятель». [140]

Что делал этот неприятель, и как удалился из под Очакова, мы уже знаем.

«Наступил 1615 год», продолжал Жолковский. «На провесни, казаки снарядили 80 човнов и выбрались на море; ударили на турок недалеко от Царьграда, между Мизевной и Архиокой. Близ того места султан был на охоте и видел из своего окна дым: казаки сожгли обе пристани. Раздосадованный султан бежал в Царьград и отправил против них армату. Казаки беспечно продолжали грабить. Погнали их наконец корабли и галеры по направлению к Дунаю; но тут казаки окружили турецкий флот, побили турок, взяли в плен самого предводителя; он предлагал за себя 30.000 выкупу, но умер от ран. Тогда всё разбежалось. Казаки привели турецкие галеры в Лиман и зажгли под Очаковом. Султан послал в августе татарского царя, который опустошил Подолье и Волынь, а какое отправил к вашей королевской милости посольство, вы, конечно, помните. [141] Наступило начало ноября. Тут наши в другой раз вторгнулись в Волощину: всё равно, что масло на огонь! Турки собрались на военный совет, и только два обстоятельства удержали их от похода: во-первых, персидская война, во-вторых, то, что ваша королевская милость оправдались перед Томзой, а я перед Али-башой: не наша в этом вина: частные люди затеяли волошский поход. Всё-таки этот поход haerebat им in animis (запал им в душу): послали морем Али-башу против казаков, а сухим путём — Скиндер-башу против волошских своевольников. Казаки, в начале 1616 года, поразили Али-башу в Лимане, взяли у него десятка полтора галер и до ста човнов; сам он бежал. Тогда казаки сожгли Кафу и повоевали морские побережья. [142] Между тем Скиндер-баша двинулся в Волощину. Если б наши захотели, то могли бы уйти; погубили их temeraria consilia(дерзкие планы). Без сомнения, навлекли бы они на нас турецкий импет, но Скиндер-баша, сведав обо мне, не пошёл дальше. Потом полковник Вжесць вытеснил татар из Покутья, и в том же году отправлена была комиссия под Хотином. Один волошин, посланный от Скиндер-баши, говорил мне со слезами, что война против нас решена в Царьграде, и что прежде всего погибнет Волощина: султан хочет заселить её турками. Когда я сказал ему, что казаки не люди, а сброд из разных народов, он отвечал, что турки знать не хотят оправданий о казаках. [143] Но и в Константинополе, как известно вашей королевской милости, когда насбирали пленных казаков и стали их спрашивать, каким бы способом вытеснить казаков из их логовищ, пленники дали такой совет: Волощину заселить турками, овладеть Каменцем, русские края занять по Киев и основаться под самим Днестром. Только персидская война не дала выполнить этого плана. Не смотря на то, что великий визирь потерпел в Персии поражение, Али-баше приказано готовиться против нас к походу. Али-баша умер; на его место назначен Скиндер-баша. А в это время казаки переправились в Азию; ветер унёс их к Минере, и пошли берегом до самого Трапезонта. Это известно мне от шляхтича Квилинского: он попал в плен вместе с Корецким в Волощине и ушёл к казакам. Захватили они несколько кораблей, но, сведав, что Ибрагим-баша заступил им путь, повернули, под Бифорум, в paludem Meotidem(Азовское море) и очутились на Дону. Сколько наделали они тогда в Туреччине беды, расскажет Квилинский, а было их только 2.000. С Дону казаки пошли домой пешком. Ибрагим-баша между тем отправился на Запорожье и разорил их курени (domki); при этом взял у них штуки две-три пушек да десятка полтора човнов. Защищать их было некому: на Запорожье оставалось несколько сот казаков. Они должны были бежать; а другие вышли на влости ещё прежде». [144]

Таким образом о казацких походах мы узнаём только из источников посторонних. Без связи, без порядка, без освещения какою-либо идеей, эти сказания рисуют казаков точно видения бессмысленного сна, существовавшие для нарушения покоя турок, татар и польско-русских землевладельцев.

Но, мы собираем в один кодекс даже и сухие, бесцветные перечни того, что двигалось и работало по внушению какой-то живой мысли, что носит на себе важную для историка печать последовательного развития, и запечатлено своим отличительным колоритом. Будет время, когда из всего этого составится более ясный, более гармонический образ. Покамест, мы видим только некоторые черты. Мы видим Русь, выделившую из себя два войска, два боевые народа — шляхту и казаков. Один народ служит идее якобы созидания — и разрушает созданное; другой, напротив, только и думает о разрушении, величается им, поет о нём в поэтических песнях своих, но в его варяжничанье, в его необачном задоре врага сильного и опасного, присутствует идея созидания чего-то иного, созидания чего-то ещё «не сущего», отрицающего «сущее». Добродетели и геройские подвиги шляхты, на сцене, очаровывают наше внимание; за сценой, заставляют содрагаться и отворачиваться. Пороки и разбои казацкие отталкивают нас от этого скопища, при современной утончённости взгляда на вещи; но всякий раз, когда нам удаётся проникнуть в домашний очаг казака или хоть в запорожский курень его, мы там находим человека, из которого что-то будет, — не такого, как шляхтич, этот отживший своё время тип, обречённый историей на исчезновение. Не пускаясь в нравственный, трудный анализ, если сравним только, чем ушли в Московщину и чем вернулись оттуда оба войска, — не можем не поражаться контрастом.

Победители под Лубнями фигурировали на «позорнице» [145] всего мира, возводя на престол и низводя с престола царей. Побеждённых под Лубнями даже псевдосвои историки не отличили от хищной, тёмной, безобразной сволочи. Но, прийдя домой, московские герои терроризуют собственное государство, истощившее финансы на посев смут в государстве соседнем; король откупается от них с величайшим трудом, натерпевшись неслыханных неистовств и оскорблений в течение двух лет вместе со всей шляхтой, а откупившись, принуждён вести войну против людей, привыкших буйствовать купою или конфедерацией. Чем же кончаются подвиги московских героев? Одним из них, как злодеям, пойманным с оружием в руках, коронный гетман снимает головы на месте их разбоев; другим, по повелению короля, в многолюдном городе Львове устраивается публичная казнь, описание которой заставляет и нынче содрогаться каждого. [146] А в результате всего московского предприятия оказывается, что в 1615 году в распоряжении коронного гетмана находится для охраны турецко-татарской границы всего только 300 человек, с которыми гетман, ради сохранения своего и королевского достоинства, не выходит лично в поле, а посылает ротмистров. Королю не на что собрать больше войска, крайне, однако ж, необходимого, нечем платить войску жалованья, и это — тому самому королю, от имени которого так ещё недавно, всего пять лет назад, польская шляхта говорила на сейме: «Нет во всей московской земле такого уголка, в котором бы польский воин не топил руки в крови исконного врага своего. И государь и государство, и столица, и гетман, и воин — все разом в руках у польского короля». [147] Теперь коронный гетман доносил, что татары без всякого отпора шли мимо Барский замок целых пять часов; что они проторили шлях шириной на добрый выстрел из лука; что угнали в плен множество народа, и в том числе захватили одного знатного пана с женой и с двумя дочерьми. При этом он спрашивал у короля: прикажет ли он удержать на службе 300 всадников по истечении четверти года, на которую они наняты, — удержать, «для одной только славы, чтобы была хоть какая-нибудь speсies (тень) войска, чтобы хоть было чем стращать своевольных казаков, которые собираются по Украине в купы». Вся надежда на защиту границ заключалась в том войске, которое, по воле и по неволе, содержал каждый пан у себя в имении. На наём коронного войска сеймующие паны не находили средств, и этим ставили короля ниже уровня польского магната, ежедневно окружённого войском. [148]

Между тем, казаки одерживали победу за победой над турками, гибли в море от бурь и неудачных битв, однако ж обновлялись весьма скоро и довели дело до того, что берега Чёрного моря готовы были признать над собой господство запорожской республики. Уже турки, можно сказать, не владели Чёрным морем, и навигация между Лиманом и Босфором перешла в руки новых варягов. Они разбили турецкого адмирала, первого между визирями, второе лицо в империи после султана; все порты находились в постоянном страхе их появления и как бы в блокаде; торговые люди не иначе как украдкой пробирались от одного порта к другому, выгружали товары на берег, не смея ввериться морю и только удостоверясь, что казаков нет близко, снова грузили на корабли.

Страх всего европейского и азиатского побережья дошёл до того, что султану представлена была коллективная просьба — оборонить имущество жителей, а не то, они будут вынуждены подчиниться господству казаков. [149] Не доставало одного: чтобы в казацкие головы забралась мысль о самостоятельном царстве; но они никогда её не имели: они были — или ниже такой мысли, как обскуранты, или выше, как социалисты.

[114] Рукоп. Императ. Публ. Библ. разнояз. Л. Q, отд. IV, № 8, л. 71.

[115] «Turcy są па tym…aby, Kozaki znosząc, włości koronne posiadali у granice swe roszerzali…. tam ztey strony pokoin trudno się spodziewać, iezli sposob obrony na tym Seymie namówiony nie będzie. A nie trzeba większy do woyny przyczyny to samo ludzy.’naszych mimo wiadomość у nad roskazanie J. K. Mci wescie do.Wołoch, zniesienie dawncgo [wprawdzie w głowę nam nieprzyiaznegoj Hospodara, nasadzenie nowego gotowy nam niepokoy przyniesie. Ztymi, którzy to uczynieli iako postąpić, poda to J. K. Mć pod vwazenie Seymowe. Nie stanie-iednak natym: bedzie Turczyn chciał swego się mścić, na co nam trzeba bydz gotowymi. Wyprawił tam J. K. M. iusz posłańca swego, aby nieco mógł zacha-mowac impet tego Tyrana, wszakosz nie pewna iescze, co ten sprawi». (Там же, разнояз. Л. Q. отд. IV, № 8, л. 74). Это говорено на сейме от имени короля, который скрывал иногда распоряжения свои от правительственных лиц и, без ведома сейма, навлекал на государство войну, как это сделал он, велевши тайком Потоцкому вторгнуться в Волощину.

[116] Там же, л. 107. По словам инструкции на сейм 1615 года, никто почти из панов не пришёл к гетману на помощь; у него было войска всего три хоругви, с которыми он не должен был появляться перед неприятелем, ради самой славы Речи Посполитой. (Там же, польск. Л. F, отд. IV, № 99. л. 73).

[117] У нас часто вопиют против насилия польских панов над русскими в церковных делах. Оно действительно делалось, только всегда больше в экономических, нежели в религиозных видах. Между панами единоверцами в Польше случались дела не лучше тех, которые возмущают наше религиозное чувство. Вот выписка из оповещения польского примаса в 1610 году о беспорядках в государстве. Примас говорит сперва о вербовке венгерских сабатов пограничными панами, с преступными целями, и об их разбойничанье (на манер Наливайка или Косинского) среди родного края, потом пишет:

[118] Преступник выпрашивал обыкновенно так называемый глейт, т. е. охранный лист, и вступал в королевское войско, как ни в чём не бывало. Такой глейт получил от коронного гетмана, в 1616 году, известный бунтовщик столичного войска и потом банит Цеклинский. (Самый документ напечатан в «Pismach Stanisława Żółkiewskiego», изданных А. Белёвским.)

[119] Привожу характеристические слова королевского универсала.

[120] Коронный гетман, от 26 октября 1614 года, послал к трибунальским депутатам следующее сообщение, которое дополняет картину внутренних беспорядков Речи Посполитой и, между прочим, прибавляет одну иди две черты местной жизни, для нас интересные.

[121] Там же, л. 91.

[122] «Respons od króla Smolanom po skonszeniu ęonfederatiey na poselstwa, ich w Warszawie…..załuię gwałtu Oyczystego, załuię krzywdy swie, załuię у straty Wmciow, którą si podięli w onych odważnych dziełach swych, ho taktem postępkiem poszedł у pierwszy nakład expediciei Moskiewskim, Wciom zginął zysk, który się beł otrzymał, vpadła sława zwycięstwa, klasłę ono zawołanie męstwa у przewagi Winsciow, a o mały palecz inało niezginęła swoboda у bespieczeństwn domowe». (Там же, польск. Л. F, отд. ІV, № 99, л. 11).

[123] «Czemuscie woinie Moskiewskiey vczynili koniec niewolą Polską? Czemuscie oswobodzili Moskwę, a Polskę w niewolą vdali? Czemuscie woiska nie ratowali pieniędzmi у piechotą, aby byli Moskwę zatrzymali?… Czemuscie nie zapłacili, co vradzili, chwalili sczęscim, świat omamili? Czemuś niepłacą a smieią się, a niewinni у płacą у płaczą? Czemuscie Oeconomiey iakiey nie przedali albo nie podzielili między Rycerstwo, iako Jagiełło vczynil? Czemuscie sum niezniesli na starostwa, iako uczynił Kazimierz Zygmunt? Czemuscie włożyli trzy. pobory na stan Slachccki, który othey woinie nie wiedział? Czemusz zamysłów waszych taiemnycb a występków niesczerych my przypłacamy?… Zaczym do tego przyszło, ze woisko w kupie tu stanęło gdzie im płacą naznaczono? Zaczym iakobyscie ie właśnie per decretum na nas nawiedli?… Zaczym do tego przyszło, ze się nam obrocił pożytek w szkodę, sława w hańbę, pokarm w truciznę? Zaczym do tego przyszło, ze wszytkie swobody nasze (niestetisz na was) znisczone są. Zaczym do tego przyszło, ze wołnosci za Kazimierza sprawed-liwego, pod Łęczycą otrzymane у krwią pochlebców oblane, połamane są? Zaczym do tego przyszło, ze pomierzone są maiętnosci nasze? O nieszęsliwe czasy! O rządyl O rady naszel Zaczym do tego przyszło, ze Czynsze z nich, iako nam kazano, oddaliśmy? Zaczym do tego przyszło, ze Wołowczyzne, Jałowczyznę, Wieprzewiznę у sep, zapomniałe iusz podatki, daiemy? Zaszym do tego przyszło, ze policzki nosimy, przeprawy gotuiemy, Stanowiska buduiemy, niesłychane dziadom naszym posługi odprawuiemy?… A niewieciez, ze stan Slachecki długo cierpiący może się kiedykolwiek obaczyć, co się im od was dzieie? A niewieciez, co się stało pochlebcom pod Łęczycą у Generałowi w Pizdrach?» (Там же, л. 44).

[124] Там же, разнояз. Л. Q, отд. IV, № 8, лл. 110–112.

[125] «Всё было бы ладно», говорит он в этом универсале, «by byli nie praeiudicati animi, z którymi ad publicas Consultiones podobno przyezdzano… Co albo dobrze począć abo porządnie skonczyc dopuścili, by byli sancita zgodne Izby Poselskiey у porządku namówionego nie rozerwali, nie dopuszaiąc zgoła w zadney sprawie znosić się stanowi Bycerskiemu z Senatorską Izbą у z nami, raz tylko ypominać się, aby pactis Conuentis dosyć się stało a consilia et au-tores Woyny Moskiewskiej odkryte były…. Strony Moskiewskich rzeczy przez pewne Senatory wysłuchawszy doskonale, co nas do zawzięcia tey przywiodło Woyny, pozwoliliśmy kozdemu mianować у dowodzić, komu by z Senatu iaką winę dawali. Więcey sie potym stawić, tyle razy per uiscera patriae od nas у Senatu naszego proszeni, niechcieli, ale, oddawszy Volumen priuatnyek postulat…. nic anic radzić ani pozwalać niechcąc, у tak zawziętością abo nieostroznoscią swą obnażoną zewsząd Oyczyznę у granice iey zostawili, chcą tą mieszaniną nas w ohydzie у w nienawiści v wiernych poddanych naszych dłuzyi trzymać, aby abo creditu swego u braciey nie tracili, abo swych dopinali w takim odmęcie praetensiey». (Там же, польск. Л. F, отд. IV, № 99, лл. 59–60).

[126] На письмо румелийского беглербека из Бендер (по-казацки Тягинь), коронный гетман отвечал, между прочим, следующее:

[127] Так записано в турецких летописях, из которых извлечения изданы Сенковским, под заглавием: «Collectanea z Dziejopisów Tureckich». К этой книге приложена виньетка, изображающая Богдана Хмельницкого, совершающего мусульманскую молитву во время своего плена. Не известно, был ли «казацкий батько» потурнаком хоть на короткое время, что делали многие для облегчения своей участи, но картинка обрисовывает издателя больше, нежели то, что хотел он ею высказать: Хмельницкий представлен в одежде нынешнего армейского казака, в солдатских панталонах с лампасами.

[128] Рукоп. Императ. Публ. Библ. разнояз. Л. Q, отд. IV, № 8, л. 93.

[129] Там же, л. 92.

[130] Там же, польск. Л. F., отд. IV, № 99, л. 80.

[131] Дай Господи Боже, чтоб эта война разгорелась как можно больше!

[132] См. в приложениях к І-му тому думу про Олексия Поповича.

[133] Исх. гл. ІV, ст. 24–26.

[134] В народной песне это выражено так:

[135] Так величал его визирь в письме к Сигизмунду III. (Рукоп. Императ. Публ. Библ. разнояз. Л. Q, отд. IV, № 8, л. 132).

[136] Так султан величал Ахмет-башу в письме к королю. (Там же л. 71).

[137] Множайшие из этих злодеев захвачены в плен. — В этом известии, полученном Жолковским от румелийского беглербека, говорится о тесной связи интересов некоторых пограничных панов с интересами казацкими. «Jam qui in conflictu illo praecipus a nobis capti sunt sufficientem nobis fere-runt relationem vnde nimirum veniant quorum nutu et conniventia tam multa mala perpetrant, quibus in arcibus degant et qui arcium Domini quo ex ditionibus nostris capti adducantur Turee eorumque facultates quomodo confinium illorum rectoribus Monasteriisque bona praedae pars cedat et quod rerum adeo conscii sunt omnium». (В той же рукописи л. 96.) Монастырь здесь разумеется Трахтомировский, служивший складочным местом для казацкой добычи, а по словам думы — и предметом пожертвований. Несколько обстоятельнее изложен вопрос о казацкой добыче в письме того же беглербека к королю:

[138] Доставка в Царьград пленников не должна считаться фактом несомненным, хотя в нём нет ничего невероятного. Известно, что польская шляхта добывала пленных татар и турок у казаков, чтобы представлять их королю и выпросить какую-нибудь награду. Известно также и то, что султан всякий раз имел свежих пленников, когда придворные замечали зловещие признаки его гнева. Это делалось очень просто: из запаса невольников присылали в Царьград определённое в визирском наказе количество обречённых на умилостивительную жертву бидолах, часто под громкими титлами гетманов казацких, а не то — каштелянов, стражников коронных и т. п.; таким образом «непобедимость» его султанского величества беспрестанно подновлялась в серале новым и новым блеском.

[139] См. т. I, примечание к стр. 262.

[140] Далее Жолковский говорит о погроме казаков у очаковского порта и, в противность турецким реляциям и собственным донесениям своим королю, говорит, что казаков спаслось только 18 чаек. Было ли это сказано на основании новых сведений, или же в каких-либо особенных видах, — не известно.

[141] Это было задирательно-хвастливое письмо, исполненное преувеличений. Хан писал:

[142] В третьем, исправленном и дополненном издании книги своей «Богдан Хмельницкий” (т. I, стр. LV), Н. И. Костомаров относит разорение Кафы к 1613 году и говорит: «К этому году, по всем соображениям, должно относиться знаменитое взятие Кафы и освобождение множества христианских пленников». Удивительное дело: как можно отдавать предпочтение собственным соображениям перед свидетельством такого современника, как коронный гетман польский! Реляция его напечатана ещё в 1833 году, во Львове (Zbiór Pamiętników historycznych о dawney Polszczę, przez Niemcewicza, т. VI, стр. 93—107), следовательно задолго до первой редакции «Богдана Хмельницкого», к какому бы детскому периоду украинской историографии она ни принадлежала. Но, кроме сборника Немцевича, столь общеизвестного, в Императорской Публичной Библиотеке, доступной для каждого, хранится брошюра, изданная в Киеве Кассианом Саковичем, ректором киево-братской школы, в 1622 году, под заглавием: «Верше на жалостный Погреб зацного Рыцера Петра Конашевича Сагайдачного, Гетмана В. E. К. М. Запорозкого» (т. е. разорителя Кафы). В этой брошюре представлено на виньетке взятие Кафы и выставлен год 1616. Наконец, в 1850 году М. А. Максимович напечатал в своём «Киевлянине» facsimile с этой виньетки и извлечение из самой брошюры. В виду таких печатных источников, не говоря о прочих, странно давать волю соображению и предаваться сочинительству. Если мы берёмся ткать художественные ковры для украшения кабинетов и будуаров, то на нас, прежде всего, лежит обязанность распутать заготовленные издавна мотки. Иначе художество наше будет без юса, вышедшего из употребления, но подразумеваемого. Без юса художество происходит от слова худо, а не от сохранившегося в польском языке корня ćhędo; ergo такое художество — то же, что и безобразие, — подразумевается, для знатоков; но, ведь большинство читающей публикик знатокам не принадлежит, а идеал нашей историографии близко подходит к изречению Шекспира: «Ты счастлив тем, что думаешь одинаково со всеми».

[143] Kiedym mu powiedział, ze to nie są ludzie Kozaci, ale z rożnych narodów zebrani, powiedział: wymówki nie przyimuią Turcy o Kozakach.

[144] Здесь был Жолковскому случай сказать, что, вместе с куренями, турки разрушили и церковь запорожскую. Если б на Запорожье существовала церковь, то Жолковский знал бы об этом точнее Н. И. Костомарова, или тех киян, которым не хочется видеть добрых молодцов на том свете в пекле.

[145] Старинное название театральной сцены.

[146] Об этом напечатана тогда же брошюра, под заглавием: «Pogrom у Exekucya Wywołańcow zgromadzonych», перепечатанная в «Pismach Stanisława Żółkiewskiego».

[147] Речь, произнесённая к Жолковскому на сейме 1610 года, когда он представил московского царя Шуйского. (Там же).

[148] Так у князя Острожского, как у Василия, так и у Януша, никогда не было в наличии менее двух тысяч вооружённых людей, с такой артиллерией, которую так хорошо называли grzeczna. Этот поэтический эпитет напоминает стихи из казацкой песни.

[149] Всё это было писано Жолковским к королю от 20 февраля 1617 года из Бара. Вот его собственные слова: