— Конечно, нельзя сказать, что она была собой некрасива или глупая какая, а вот об истинной вере христианской понятия не имела. Ведьма — вот кто твоя Франтина, и никто мне не докажет, что была она такой же женщиной, как другие.
— Опять тебе ночью на печи что-то примерещилось! — сердился дед.
Но бабка твердо стояла на своем и смело возражала ему, хоть это было не в ее обычае:
— А что, неправда? Да не умей она колдовать, откуда ваялось бы у хозяина терпение чуть не до самого обеда через дымник на нее глядеть, как она во дворе управляется или в саду под старой черешней сидит? И ведь недаром, не успела она дух испустить, в эту черешню молния ударила — в щепы разнесло! Да если б не это, неужто пялили бы на нее глаза мужики в костеле? Так и глазеют, будто, кроме нее, других баб нет. А почему, скажи на милость, велела она себя мертвую поскорее в гроб положить и крышку гвоздями заколотить, чтобы никто не смотрел на нее?! А потому что не хотелось ей, чтобы видели люди, какое лицо у нее стало черное, а на горле пять пальцев когтистых отпечатались. Вот ведь как дело-то было.
— Много ты наговорила, старая, только для этого ведьмой быть и не надобно, — продолжал защищать Франтину дед. — Хозяин наш оттого подолгу у дымника стоял, что страсть как любил ее. Мужики в костеле глаза на нее пялили? Так ведь подобную женщину не часто встретишь. Да и было на что посмотреть! Ну, а что велела она держать ее в закрытом гробу и чтобы никто не глянул… Это, я думаю, не иначе как от суетности: всем вам, бабам, ее не занимать. Хотела, вишь, чтобы помнили ее люди не покойницей, желтой, исхудавшей от болезни, а цветущей, красивой, какой прежде была. Только и всего. Одно справедливо: не было в ней истинной веры христианской. Да и откуда бы ей взяться, вере-то, коли выросла Франтина в логове языческом?
И всякий раз, когда старики наши заводили этот спор, мы считали своим долгом вмешаться, чтобы не слишком страсти разгорались. То одного, то другого утихомиривали.
— Послушайте, дедушка, поговорили бы вы о чем-нибудь другом. Ведь вы уже не юноша, чтобы так горячиться из-за женщины. Ну, не все ли теперь равно, какая она была, эта Франтина?
— А вы, бабушка, будьте же благоразумны: пускай себе дед болтает. Вы уже старенькая, не все ли вам равно, кого он там нахваливает — живую или покойницу.
А они все свое да свое. Никак их не успокоишь. Ни один не уступит, пока не накричатся вдоволь.
Однажды во время такого спора дед до того рассвирепел, что три раза грохнул по столу кулаком, аж горшки на шестке задребезжали. А потом всю неделю с бабкой не разговаривал.
Теперь старик сердился на нее уже по другой причине: зачем довела его до того, что он ударил кулаком по столу — по тому самому столу, у которого служил священник, — три раза ударил и с такой силой!
Грех этот не давал ему покоя, и в ближайшее же воскресенье он отправился в костел исповедаться, хоть всего две недели до этого был у исповеди и причащался перед пасхой. Воротившись из костела, он заговорил с бабкой, как ни в чем не бывало.
Нам очень хотелось знать, кто же на самом деле была Франтина и какова была ее судьба. Имя это часто можно было услышать у нас в горах. Его знали все, но саму ее помнили уже немногие. И если женщина красиво одевалась, ума была живого, на лету все схватывала, слыла бесстрашной, да еще мужчинам головы кружила, про такую говорили: вылитая Франтина. Так еще и поныне говорят.
Старый наш дед, разумеется, лучше многих мог бы сказать, справедлива ли молва, — ведь он был работником в усадьбе, куда она пришла хозяйкой. Однако расспрашивать его мы не решались, боясь, что к нам тотчас подсядет бабушка и опять разгорится спор.
Но вот господь призвал старушку к себе, и дед сам стал заводить разговор о Франтине. Он рассказал нам о ней все, что только знал, рассказал правдиво, судил по справедливости и твердо стоял на том, что под Ештедом никогда уже не будет женщины, подобной Франтине.
Мы не возражали. Кто станет огорчать старика и спорить с ним?
Но вот отошел в вечность и дед. Было ему в ту пору без пяти сто лет. Что говорить, по-другому думали в его время люди, иной была их жизнь и в радости и в горе. И когда думаешь о женщине, которую так ярко нарисовал дед в своих рассказах, всякий раз невольно приходит в голову такая мысль: а ведь если бы она жила в наше время, то наверняка бы подписывалась на все газеты и первая приезжала бы на своей бричке на все наши политические собрания. На бричке? Как бы не так! Она ехала бы верхом на коне, впереди всех, высоко подняв над головой знамя, если бы даже ей грозила за это тюрьма. Она, конечно, обратилась бы с речью к народу. И опять это не показалось бы никому удивительным или невероятным, а ей самой — и тем более.
Итак, вот что рассказал старый дед о Франтине и о тех далеких временах.
Когда я пришел в усадьбу Квапилов, хозяин еще не был женат. Человек он был недужливый, о женитьбе даже и не помышлял. В непогоду, бывало, носа за дверь не высунет: боится, как бы ветер и дождь с ног его не сбили. И приходилось ему, бедняге, все дома сидеть, а вернее, лежать в постели у печки. Не было у него ни к чему интереса, работать уже не мог, но так как времени у него было хоть отбавляй, то наши деревенские и выбрали его своим старостой.
Исправлять эту должность тогда было нетрудно. Только и было дела, что собирать подати и исправно носить деньги в замок. Еще полагалось ему скликать людей, если бы вдруг господа замыслили облаву на разбойников, шаливших у нас в округе, помогать при рекрутских наборах да по субботам являться в замок, как тогда говорилось — на совет.
Хозяин, разумеется, сам не ходил — посылал меня. Я и бегал: получу на господском дворе приказание и доставлю его ответ. Хорошо, ежели за все лето он выбирался туда разок-другой! Впрочем, и надобности особой в том не было. Он спокойно мог сидеть дома и посылать меня. Все равно со старостами там никто не советовался. Ведь это только так говорилось: ходить на совет. Что господа надумают, с тем и согласишься, и неважно, нравится это тебе или нет. Вмешиваться, перечить никто не смел: помалкивай себе, если даже господа невесть какую подать требуют. Попробуй поспорь с ними! Да еще велят растолковать их волю односельчанам, чтобы те поняли: иначе быть не может, и так господа им великую милость оказывают, а захотят — вовсе по миру пустят. Мол, исправно подать вносите, честно на барщине трудитесь и радуйтесь своей судьбе. Оттого-то и стал говорить народ о старостах, что все они господские прислужники; не слишком их у нас любили.
А моего хозяина любили все. Соседи знали, что, будь его воля, никто ни одного крейцара бы не платил и ни одного часа на барщине не работал. Не умел он, конечно, господам перечить, но ведь никто на это тогда не отваживался; зато и подлизываться к ним, как те старосты, которые старались на хорошем счету быть, — нет, этого он никогда себе не позволял.
С господами ли он говорил, или с крестьянами — всегда одинаково. Добрый был он человек, почтенный, — жаль, что не дал ему господь настоящей силы.
Читать и писать хозяин наш не умел. Не знали тогда еще толка крестьяне в грамоте, только и умели, что из Библии пересказывать, да и то тайком. Ведь таких рассказчиков сильно не жаловали наши власти, и ежели становилось известно, что кто-нибудь посещает тайные собрания, с того при каждом удобном случае взыскивали. Любая его ошибка, любая оплошность истолковывалась так, будто он вздумал равняться с теми, кто над ним поставлен, и хочет знать то, что положено знать только господам. Кому назначено сидеть за столом, тот за столом сидеть и будет, а кому под столом — под столом и останется; господь бог лучше знает, что творит и кому какое определено место на земле.
Ну, а таких знатоков всех законов, как нынче, конечно, не было. Это сейчас мужику палец в рот не клади — откусит; скорее согласится сидеть голодный, чем без газет. Крестьяне тогда была люди забитые. Они больше всего думали о хлебе насущном да, пожалуй, еще о боге, чтобы он в конце концов смиловался над ними и смягчил сердца их господ. Дальше, того помыслы не шли.
В разные времена свои горести и свои радости, не может быть всегда одинаково. В старину было так, теперь иначе. Нынче, к примеру, не гнут люди спины на барщине, зато такие законы появились, что за одно неосторожное слово тебя обвинят, схватят, в тюрьму посадят, и даже если сумеешь доказать свою невиновность, все равно не вознаградят за твои страдания и убытки не возместят. Когда придет конец напастям всяческим, и какие еще беды суждены людям?
И вот, когда стал хозяин наш старостой, он решил, что ему надо хоть немного с науками познакомиться. Учителей тогда еще у нас в селе не было; один пономарь учил грамоте тех ребят, которым родители придать ума хотели. У пономаря и выучился наш хозяин за зиму два слова писать: «дали» и «дадут». Он думал продолжать учение, да в голову уже ничего не лезло: хоть сердце у него было мягкое, зато голова, как говорится, дубовая» Впрочем, ему и не требовалось больших познаний, для своей должности он знал и умел вполне достаточно.
Попросил наш хозяин пономаря, чтобы тот сшил ему толстую конторскую книгу из плотной бумаги, и когда принесли ее, до того был доволен, что тотчас велел служанке снести мастеру два печеных хлеба. А сам поднялся с постели, подсел к столу и принялся писать. На первой странице наверху он вывел слово «дали», да такими большими буквами, что от самых дверей можно было прочесть, а напротив, на другой странице, столь же огромное «дадут». Мы при этом присутствовали, смотрели и удивлялись: до чего же он чисто пишет! Под словом «дадут» хозяин перечислил должников, а под «дали» тех, кто уже внес подать. Для каждого был у него особый знак — крестик, два крестика, а то и звездочка. А числа обозначал он кружками и птичками.
Эти его значки были хорошо известны всем, и деревенские могли в любое время заглянуть в книгу, она всегда лежала на столе открытая. У старосты никогда и ни с кем не возникало споров. Если случалась ошибка — разве убережешься, со всяким бывает! — в опасении, чтобы никто при этом не пострадал, он сам, бывало, все пересчитает, поправит. А если кто-нибудь из соседей долго не мог денег собрать и с налогом рассчитаться, староста не станет жаловаться господам, скорее сам внесет за него сколько надо; плохо только, что никто потом долгов ему не отдавал. Помню, подряд несколько лет тяжелых выпало, повсюду в Чехии был голод и мор, у нас и того хуже, а господа, как назло, не соглашались хоть немного налог убавить; тогда староста Квапил взял да и уплатил за всех из своего кармана. На это ушли все деньги, какие отец ему оставил, но он даже не охнул и не жалел, что так поступает. А долг с соседей потребовать не сумел, плакали его денежки, больше он их в глаза не видел.
У нашего старосты над столом в углу висело «право» — оплетенная ремнями дубинка, знак его власти, как раз под образом святой троицы висела, да только за густой паутиной ее было не видать. Ведь с того самого дня, как односельчане принесли ее к нам в дом с музыкой и песнями, в надежде на то, что теперь здесь каждый может найти справедливость, наш хозяин ни разу руки к ней не протянул и никогда никому не погрозил ею. Затеют, бывало, в корчме драку, бегут за ним — приди, мол, разгони, а он и не пошевелится, хотя бы и здоровье ему позволяло.