В горах Ештеда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Охотно верю, что ложь тебе противна. Для меня тоже нет ничего на свете более отвратительного. В доказательство, что я не считаю тебя лгуньей, попрошу тебя об одной услуге. Мне нужно договориться с твоей хозяйкой. Передашь ли ты — не ради меня, а ради нее самой — то, что я тебе скажу? Знаю, она тебе доверяет, однажды ты уже должна была стать между нами посредницей — лучше всего если она услышит о моем решении от тебя.

Сильва кивнула, не сводя с него своих больших черных глаз. Она уже справилась со смущением. Но в ее взгляде не было нескромного любопытства, которое Антош замечал раньше, — только непритворное внимание.

— Нет нужды рассказывать тебе, какие отношения у меня с женой. Ты, конечно, знаешь все в подробностях и слышишь об этом с утра до ночи. Не пристало мне и вдаваться в объяснения насчет того, права она или нет, я перейду к делу. Короче, в глазах старостихи я дурной человек. Я охотно и навсегда освободил бы ее от обязанности жить с супругом, которого она считает недостойным, если бы у нас не было детей, а у меня матери и если бы я не стремился всегда поступать так, чтобы не краснеть перед памятью отца. Но я обещал ей, что попытаюсь найти решение, которое удовлетворило бы обе стороны и от которого не слишком пострадали бы дети. Мне удалось найти выход, и я уже начал осуществлять свой план…

Антош вынужден был на минуту умолкнуть, силы оставляли его. По его учащенному дыханию Сильва догадывалась, что в нем происходит. Он прислонил голову к столбу галереи и продолжал:

— Для окружающих мы останемся в браке, но на самом деле разойдемся. То, что принадлежит ей, больше не принадлежит мне, а что мое — на то она уже не может притязать. Я уезжал, взяв денег взаймы, чтобы заложить основу своей самостоятельности. Но в долг я брал не как владелец этой усадьбы. За меня ручалась своей недвижимостью мать. Я съездил в Венгрию за лошадьми и стал торговать ими на собственный страх и риск. И мне сразу на редкость повезло. Я выгодно купил и еще выгоднее продал. В лошадях я знаю толк, лучше многих разбираюсь, что для них полезно, что вредно. Сейчас эти мои познания пришлись очень кстати. Венгерские лошадники, порасспросив стороной, убедились, что обо мне идет добрая слава, и в письме, которое я только что получил, предлагают новую выгодную сделку. Надеюсь, вторая поездка будет еще удачней первой. Странствуя по своим торговым делам, я буду жить вдали от дома, и никто не сможет поставить мне это в упрек или сказать что-нибудь дурное о моей жене. В наших горах многие порядочные люди дома лишь гости и постоянно бродят по белу свету в поисках заработка. О нас скажут только, что мы слишком падки до денег, если при таком большом и прибыльном хозяйстве я еще езжу подрабатывать на стороне. С подобными упреками нам придется мириться. Но я не намерен взваливать всю заботу о детях и хозяйстве на жену. Я буду одевать наших детей, покупать им, что нужно для учения. Она же пусть их кормит. Я стану платить и приказчику, потому как сам больше не буду вести хозяйство. До последнего гроша я возмещу ей и расходы на мое содержание, когда изредка буду возвращаться в горы, чтобы взглянуть на детей. Но пусть не думает, что я позволю еще раз их увезти. Вот деньги, я передаю их в погашение моего долга. Я строго веду счет расходам с той минуты, как она, взяв детей, покинула горницу, где мы жили вместе со дня свадьбы и где родились оба наших мальчика. Покинула, пригрозив им наказанием за то, что, расставаясь с отцом, они плакали. А ведь перед этим, я чуть ли не на коленях, как нищий, умолял вернуть мне сердечную привязанность, которой я — видит бог! — лишился безо всякой вины… Разве это грех, если я хотел быть рядом с ней мужчиной, а не влюбленным мальчиком! С той самой минуты я перестал считать ее своей женой, и никогда… никогда больше она мне женой не будет.

Воспоминания о том страшном вечере, когда старостиха опрометчиво разрушила их семейное счастье, вновь заставили Антоша смолкнуть. Как сожалел он тогда обо всем происшедшем, как надеялся, что они заживут счастливо… Стесняясь Сильвы, Антош старался сдержать слезы, готовые брызнуть из глаз.

Сильва слушала его, не дыша. Куда подевались ее насмешки и строптивость! Она не понимала, сон все это или явь. И это дурной, неблагодарный человек? И это лицемер? Он с трудом сдерживал слезы, говоря о женщине, всячески преследовавшей его и думавшей только о том, чем бы его огорчить и унизить. Это расчетливый эгоист? Он отвергал довольство, благополучие и ради сомнительного заработка брался за трудное, хлопотное дело, лишь бы ни крохи не взять от жены, которая его не ценила.

— Я был молод и неопытен, когда старостиха выбрала меня в мужья, — закончил Антош, уже собираясь уходить. — Но я любил ее и почитал, как сын. И сама она и ее воля были для меня святы. Я отплатил бы ей бесконечной благодарностью, имей она ко мне хоть какое-то снисхождение. Мы могли быть с нею счастливы до конца дней своих. Но гордыня, спесь задурманили ей голову. Я не захотел стать ее рабом — и она безжалостно лишила меня крова, оставила мою одинокую мать без сына, моих сыновей — без отцовской заботы, а себя?.. Может быть, одну себя она этим потешит. Верно, обрадуется, что наконец избавилась от меня. А иначе зачем бы она стала отравлять мне каждое мгновение с тех пор, как я вернулся под ее крышу? Но оставим это. Я требую от нее только одного: она не должна говорить обо мне детям ничего дурного. Я заслуживаю этого. Ведь если бы я захотел, ей пришлось бы отдать их мне, моих золотых мальчиков, и она осталась бы совершенно одна. Впрочем, я знаю наперед, что напрасно призываю ее быть справедливой. Мне остается лишь во всем довериться богу и утешаться тем, что совесть моя чиста…

Антош резко выпрямился и, кивнув Сильве, ушел. Он сказал ей все, что хотел, и теперь земля жгла его подошвы, не терпелось скорей покинуть место, где он незаслуженно вынес столько обид. Скорей бы уж оказаться далеко за горами! На ходу он презрительным взглядом окинул поля, леса и сады, тянувшиеся от усадьбы до самого горизонта. До сих пор они считались его собственностью; сотни людей завидовали ему, богатому хозяину. Да, дорого он заплатил за кратковременное право распоряжаться ими!

Сильва осталась стоять, точно прикованная. За всю свою жизнь она ни от кого не слышала слов, исполненных такой боли и страсти. Прежде ей были знакомы несчастья совсем иного рода: к примеру, у кого-то умрет родственник, или кто покалечится, или у кого-то сгорит дом… А теперь она увидела, что бывают совсем иные беды, и зачастую более гнетущие душу, чем утрата имущества или близкого друга. Сердце ее дрогнуло.

Словно завороженная, смотрела Сильва вслед Антошу, хотя его уже не было видно. Он давно скрылся за холмом, за которым дорога сворачивала к городу, а Сильва все еще стояла на галерее, совсем забыв, что старостиха с нетерпением ожидает ее. Она мысленно представила себе Антоша с его открытым смелым лбом и улыбающимися губами, представила, как он идет навстречу неведомой судьбе. Люди встречают его, останавливают, чтобы перекинуться с ним словечком, смеются, и он отвечает им, шутит, смеется. И никто не догадывается, какой камень лежит у него на душе, — только она это знает, только ей он приоткрыл глубокую рану в своем сердце… Кто залечит ее?

До сих пор Сильва жила, словно бы и не начинала жить: не знала иной боли, кроме телесной, думала лишь о том, что ей сию минуту пришло на ум, выполняла порученную работу и больше ни к чему не стремилась. Избыток сил она растрачивала в озорстве; бывало, напрыгается, набегается вдоволь — и сразу ей дышится привольней, удастся кого-нибудь поддеть — и станет весело. Чувства ее были погружены в глубокий сон, ни к чему и ни к кому она еще не привязалась всем сердцем. Родителей своих Сильва не знала, сестер и братьев у нее не было, девушки сторонились Сильвы по причине ее странного характера, а дядя оказался человеком грубым и несправедливым. Милее всех ей был конь, которого она, живя у дяди, запрягала в повозку и весело колесила с ним по белу свету, а здесь, в усадьбе, — старый лохматый пес, страж дома, ни на шаг от нее не отходивший. Возможно, все оставалось бы по-прежнему, если бы не эта минута. Слова Антоша коснулись ее, точно волшебная палочка, по мановению которой в счастливый миг расступаются скалы, открывая таившиеся в них неведомые сокровища. Не будь волшебной палочки, эти сокровища, заколдованные, безо всякой пользы вечно лежали бы там, никто бы о них не знал, ничьих глаз не тешил бы их золотой блеск, никто не притронулся бы к этому богатству.

Существует предание, будто человек обретает способность понимать речь природы, голоса всех птиц и трав в тот час рождественской ночи, когда народился светоч мира — Спаситель. Душу Сильвы озарил светоч — горячее сочувствие к тому, кого она недавно еще усердно помогала мучить, — и она сразу научилась понимать речь человеческого сердца, самую возвышенную речь природы.

Прислонив отяжелевшую голову к столбу, которого всего несколько мгновений назад касалась голова Антоша, Сильва разом очнулась от сна безумной, беззаботной юности, с трепетным изумлением погружая взгляд в темную пропасть человеческих страстей. Это было новое, дотоле совершенно неведомое ей царство. Она с отвращением думала о старостихе. Вспоминала поведение хозяйки, со стыдом сознавая, на какие сомнительные поступки та толкнула ее своей лицемерной ложью. Сколько ран, куда более кровавых, чем тот памятный удар ножом, нанесла она Антошу по наущению старостихи! Чем больше презирала Сильва хозяйку с ее злобностью, тем лучше могла оценить мужественное поведение Антоша; его сила и великодушие вызывали в ней такое уважение, какого она ни к кому еще не испытывала. Она вела бы себя на его месте точно так же, если бы только сумела… Антош вдруг стал казаться Сильве великаном, но по мере того как он вырастал в ее мнении, все острее становилось чувство стыда перед ним. Она причинила ему столько зла, а он говорил с ней без ненависти, поверил ей! Сильве хотелось теперь доказать Антошу, что она сожалеет о содеянном. Конечно, она сразу же уйдет от старостихи и как-то даст ему знать, чем вызван ее поступок. Но достаточно ли этого? Не может ли она выразить свое раскаяние не столь открыто, но зато с большей пользой для него? Разве нельзя иначе вознаградить его за несправедливые обиды, которые он терпел по ее вине? А может быть, все же…

Погруженная в раздумья, Сильва не заметила, что последний луч заходящего солнца бьет ей в глаза, все еще мечтательно обращенные в ту сторону, где скрылся Антош. И вдруг луч превратился в пламенную стрелу, стрела — в огненный шар, распавшийся на множество других — зеленых, красных, синих, черных… Они становились все больше, вращались все быстрее, быстрее… Сильва вскрикнула, закрыв лицо руками.

Вдвойне ослепленная, вернулась девушка к сгоравшей от нетерпения старостихе. Она передала свой разговор с хозяином совершенно равнодушно, без обычных добавлений от себя. Тем не менее особо подчеркнула, что он навсегда отказывается от богатства жены, от ее любви, но отнюдь не от своих обязательств по отношению к ней.

Старостиха в буквальном смысле слова неистовствовала, разодрала на клочки переданные Сильвой деньги, рвала на себе одежду, и, если бы могла, охотно разнесла бы в клочья весь мир. Сильва глядела на нее с немым изумлением, пытаясь понять, как она позволяла этой низкой женщине столько времени себя обманывать. Старостиха, сбросившая в гневе лицемерную маску и переставшая изображать сожаление о заблудшем муже, походила на злобную фурию. Под конец она упала на пол и забилась в страшных судорогах.

Сильва не отходила от хозяйки всю ночь, с трудом превозмогая отвращение, а ведь искусство владеть собой, как мы знаем, отнюдь не составляло сильной стороны ее натуры. Но в голове у нее начал складываться некий план, для осуществления которого необходимо было сохранить расположение старостихи. Сильва не только не отказалась от места, но ни единым словом укоризны, ни единым намеком не выдала, что обман разоблачен и она знает об Антоше всю правду. Девушка по-прежнему оставалась наперсницей хозяйки. Необузданная Сильва, у которой до сих пор всегда было что на уме, то и на языке, которая не умела утаить ни одной своей мысли, в несколько мгновений обрела всю изворотливость и хитрость, какими испокон веков славится Евино племя.

Антош решил без посторонней помощи добиться независимости, но от замысла до его осуществления всегда большой и трудный путь. Хотя первая попытка принесла ему успех, превзошедший все ожидания, дальше дело шло отнюдь не так легко и быстро, как он надеялся, посвящая Сильву в свои намерения. Многое, очень многое пришлось вытерпеть и преодолеть Антошу, прежде чем он достиг желаемого. А он теперь должен был добиться своей цели, чтобы не заслужить насмешек жены, не унизить себя навеки перед нею и перед самим собой. Но Антош обладал твердой волей, непоколебимым упорством и скорее расстался бы с жизнью, чем вернулся под старое иго.

Слух о том, что богатый крестьянин Ировец завел торговлю лошадьми, взбудоражил всю округу. Барышники порядком испугались внезапно объявившегося соперника. Было известно, что он отлично разбирался в лошадях, и ему предсказывали успех. На севере Болеславского края у торговцев лошадьми было в ту пору свое товарищество с главными конюшнями в городке Осечно, у подножия Ештеда. Оттуда они поставляли лошадей на чешские, саксонские и прусские торги. Дело было как раз по окончании французских войн, лошадей охотно продавали и покупали, торговля шла бойко, товарищество получало хорошие барыши, но тут Антош стал портить им всю игру. Лошадники решили, что, будучи владельцем большого капитала, он крепко им помешает, и договорились не давать ему ходу, даже если им самим это будет в убыток. Антош был не первый, кому эти купцы таким способом отбивали охоту соваться в чужой огород. Неожиданно снижая цены, они принуждали всякого неугодного им чужака тоже продавать в убыток и применяли эту тактику до тех пор, пока напуганный неудачами, а то и окончательно разоренный соперник не отказывался от дела.

Антоша они невзлюбили еще больше, чем прежних своих конкурентов. Ведь у него есть хозяйство, деньги — зачем же отбивать хлеб у других? Это просто грех — лишать заработка людей, гораздо менее состоятельных, чем ты сам. Кто бы мог предположить, что в нем вдруг проснется такая ненасытная страсть к наживе! Впрочем, ему самому никто и не приписывал намерения стать торговцем: все считали, что эта затея родилась в голове его жены, что именно старостиха заставила мужа торговать лошадьми. Дескать, любовь кончилась, так пусть хоть какой-то прок от него будет. И никому, даже тем, кто громче всех бранил Антоша, не приходило в голову, как все обстоит на самом деле, никто не догадывался, что его кошелек гораздо легче, чем у самого бедного торговца. Каждый кусок хлеба ему нужно было покупать на деньги, взятые взаймы. Он продолжал выплачивать большой процент трактирщику, и тот по-прежнему думал, что Антош одолжил деньги не для себя, а для кого-то другого.

Итак, лошадники вступили против Антоша в сговор и неоднократно подстраивали ему весьма жестокие ловушки, продавая на торгах столь дешево, что Антош и впрямь потерпел бы большой урон, если бы вовремя не догадался об их кознях. Увидев, что против товарищества он и вправду бессилен, Антош нашел иной способ, как сбыть дорогостоящий товар. Он незаметно покинул торги и, смирив свою гордость, сам начал обходить ближайшие замки и дворы, где, как он слыхал, хозяева не прочь были приобрести добрую упряжку. Поначалу Антоша не раз бросало то в жар, то в холод, когда люди недоверчиво и удивленно поглядывали на него: что, мол, это за человек, торгующий как цыган. Но ни дотошные расспросы, ни оскорбительные замечания не отпугнули его. Там, где его знали, ему помогала добрая репутация, а где еще не знали — красноречие, приятная внешность, но главное — торговля без обмана. Кто однажды купил у Антоша, обязательно покупал и в другой раз, вдобавок еще похвалив его соседу или приятелю. Недруги Антоша нередко возвращались с торгов без лошадей и без денег, радуясь, что все-таки отпугнули его, а потом встречались с ним где-нибудь на дороге. Он, правда, тоже был без лошадей, но зато с набитым кошельком. Да еще в кармане у него лежало несколько заказов на новые поставки. Вернувшись в город, только что покинутый соперниками, он скупал по дешевке лошадей, которых те в пику ему продавали за бесценок. Конечно, настоящие лошадники смеялись над ним, узнав, как он выходит из положения, и с презрительной миной говорили, что к порядочным торговцам его и близко подпускать нельзя: шутка ли, самому водить лошадей от дома к дому на манер торгашей египетского племени! Однако Антош пропускал насмешки мимо ушей — убытка они не приносили. Разумеется, и ему не всегда везло, но, прекрасно разбираясь в лошадях, он чаще выгадывал, чем оставался внакладе, и потому не падал духом. Антош довольствовался самым скромным заработком. Главное было — не оказаться перед женой вралем и хвастуном. Впрочем, случалось, что он на протяжении нескольких недель ни разу не позволял себе закурить или выпить кружку пива, лишь бы иметь возможность в назначенный срок послать старостихе сумму, положенную на содержание детей и на жалованье приказчику.

В борьбе с невзгодами и недоброжелателями, заинтересованными в том, чтобы он разорился, Антош проявил всю силу своего характера. Он умел найти выход из трудного положения, не прибегая ко лжи или недозволенным приемам. В отличие от своих соперников, он не пользовался низменными средствами, никогда не мстил, хотя ему не раз представлялся для этого подходящий случай. Его великодушия нельзя было не заметить, и в конце концов это несколько смягчило лошадников. Антош к тому же вел торговлю с более чем скромным размахом. Он не приобрел специальных конюшен, приводил и уводил лошадей сам, выбирал самые дешевые ночлеги и работал не покладая рук, под стать простому конюху. Где-нибудь под навесом захудалой корчмы он, точно последний батрак, чистил скребницей своих лошадей, и кто видел его, наверняка никогда не сказал бы, что это владелец большого хозяйства, самый богатый крестьянин в Ештедском крае. Постепенно ненависть лошадников уступала место более добрым чувствам. Они начали судить об Антоше справедливее и теперь снова с уважением отзывались о нем, перестали награждать его обидными кличками и подчас признавались друг другу, что было бы не худо, если бы в их товариществе оказался человек, равный ему по умению поладить и с благородным и с простолюдином. Встречаясь с Антошем где-нибудь в трактире, они теперь не сторонились его, а наоборот, вступали с ним в разговор. Антош, по своему обыкновению, бывал приветлив и никогда не припоминал им зла. В скором времени обе стороны сблизились настолько, что Антош получил от лошадников предложение вступить в их союз. Зачем, дескать, мешать друг другу? Лучше вести дело сообща.

Это неожиданное предложение разом избавляло Антоша от многих хлопот, но он и виду не подал, насколько оно пришлось ему кстати, более того — долго отнекивался, утверждая, что не сможет внести достаточный пай в общественную кассу. Но лошадники отвечали, что им нужен его ум, а не деньги старостихи. Пусть не трогает ее капитала, ежели она так над ним трясется, что собственному мужу не хочет доверить суммы, которая позволила бы ему вести торговлю подобающим образом. Разумеется, тут уж Антош с радостью согласился, обещая работой восполнить скромный свой вклад, и обещание его было охотно принято.

Только теперь Антош оказался в своей стихии. Дорожное раздолье было ему больше по душе, чем ограниченный мирок усадьбы. Его ум в новой, более свободной обстановке отшлифовался, обрел еще большую проницательность, кругозор его расширился, он стал судить о вещах глубже и беспристрастней. Все видел, все слышал, все ловил буквально на лету, и приобретенное умел использовать мгновенно, к месту и с наибольшей пользой. Вскоре Антош стал главой и душой товарищества, которое благодаря его влиянию и усилиям теперь преуспевало во всех отношениях. Лошадники без тени зависти признавали, что с его помощью дела товарищества заметно пошли в гору. Антош вел себя скромно, обходился с каждым дружески, с охотой подчинялся всякому более удачному предложению и вместе с тем, если считал нужным, твердо умел настоять на своем. Неудивительно, что все его полюбили. Хотя в росте доходов товарищества самая большая заслуга обычно принадлежала ему, он довольствовался самой малой долей; каждый видел, что он больше печется об общей выгоде, чем о собственной. Отчетность он вел образцово, когда ехал куда-нибудь по делам товарищества, записывал каждый истраченный крейцар; никто не умел обойтись такой незначительной суммой, какой обходился он. Во время этих поездок он и на еду тратился куда скромнее, чем когда ездил на свои средства. Компаньоны его действовали до этого прямо противоположным образом: если можно было расплачиваться из общей кассы, позволяли себе всяческие удовольствия и накупали во время поездок множество вещей, каких никогда не купили бы на собственные деньги. Пример Антоша устыдил многих, и они тоже стали ограничивать свои потребности самым необходимым. И вот, глядишь, бутылка вина, которую в прежнее время без зазрения совести включили бы в счет, оставалась невыпитой. Раньше такие путешественники потребляли изрядное количество вина и пива, а настаивать на том, чтобы они совершали свой путь, умирая от жажды, товарищество не имело права. Оно вообще не требовало такого воздержания ни раньше, ни теперь, и все же этот дурной обычай вскоре был изжит, что вдобавок ко всему принесло еще одну выгоду: с ясной головой легче было вести счет деньгам. Теперь уже не обнаруживалось столько просчетов, как прежде, а ведь частенько, бывало, подведение торговых итогов заканчивалось ссорами. Исподволь Антош учил своих друзей истинному пониманию гражданского долга, убеждал их в том, что общие интересы всегда важнее собственных, а злоупотребление общественным доверием или неумение оправдать его — величайший грех. Правда, взгляды Антоша на честь и долг порой казались компаньонам чересчур строгими; в глубине души они не раз называли его сумасшедшим, особенно если эти взгляды вступали в противоречие с их собственными интересами. Но вслух ничего не решались возразить: слишком хорошо было известно, сколь полезна всем им его неподкупная честность. Именно за это качество они единодушно избрали Антоша казначеем, доверив ему распоряжаться общей кассой. Теперь каждый мог, когда вздумается, заглянуть в счета и узнать, как идут дела товарищества. А это было для них чрезвычайно важно! Антош завел в отчетности неукоснительный порядок и в любой момент мог с точностью до геллера сказать, кому что причитается и с кого еще нужно дополучить, какая сумма отдана в долг, какие расходы и когда предстоят.

Товариществу теперь стали охотнее предоставлять кредиты. Люди сами приходили к Антошу, предлагали ему деньги и были рады, если он принимал их под самый умеренный процент. Каждый был убежден, что так деньги будут помещены надежнее всего. Заметно стали меняться и работники, которых в большом количестве держало товарищество. Раньше это был сброд, оборванцы, пользовавшиеся дурной славой, опустившиеся, редко когда трезвые. Кто не имел к ним прямого дела, предпочитал лишний раз с ними не сталкиваться. Трактирщики радовались, как только за ними закрывалась дверь, хотя выручка с их появлением сильно возрастала. Антош присматривался к работникам с особым вниманием. В поездках за лошадьми он усаживал их в трактирах рядом с собой, не позволял наливать себе чаще, чем им, всегда ел то же, что они, не допускал, чтобы они, по своему обыкновению, забирались в какой-нибудь дальний угол играть в карты, заводил с ними разговор и нередко спрашивал у них совета. Чаще же расспрашивал их о домашних делах и сам давал им советы. Он так умел занять их интересной беседой, что они и не вспоминали о картах. Другие посетители трактира с напряженным вниманием прислушивались к его словам. Во многих селах он настолько близко сошелся с местными жителями, что трактирщики посылали за ним, едва заметив издалека его бричку. Люди оставляли все дела и спешили в трактир, чтобы поговорить с бывалым человеком. Работники, видя, что тот, кого все почитали главой товарищества, в отличие от своих предшественников, не ищет удовольствия в еде и питье, по его примеру стали воздержанней и скромней. А поскольку запросов у них теперь было меньше, отпала надобность тайком сплавлять на сторону овес и солому. Все время слыша от Антоша одни только серьезные речи, они постепенно утратили вкус к привычным для них грубым и сальным разговорам. А став разумнее, лучше и добросовестней выполняли свои обязанности. Вскоре Антош обнаружил, что они совсем изменились, и очень этому порадовался. Каждым своим поступком, каждым словом он стремился бросать в благодатную почву семя добра. Иных радостей для него теперь не существовало.

Но тщетно старался Антош заглушить гложущую сердце боль. Его не утешала даже мысль о том, что будущее его сыновей покоится теперь не только на материнском наследстве, но и на капитале, который нажит им самим. Он понимал, что скоро станет состоятельным человеком. В минуты уединения он погружался в лабиринт самых мрачных воспоминаний. Сны у него были беспокойные, грустные и всегда о былом. Он вспоминал свой дом, старую мать, сыновей, которых называл не иначе, как несчастными сиротками. Оставляя их жене, он приносил ей в благодарность за давнее прошлое самую большую жертву, на какую был способен, он не мог смотреть на чужих детей — всякий раз с трудом сдерживал слезы. Иногда им овладевала такая тревога за судьбу мальчиков, что он предпочел бы все бросить, поспешить к ним и отдаться на милость старостихи. Он оставил их матери, чтобы она не так остро чувствовала свое одиночество, но теперь это казалось ему не великодушием, а вопиющим легкомыслием. Мог ли он ожидать, что эта женщина, все приносящая в жертву своей страсти, научит их добру? Не постарается ли она настолько унизить его в глазах сыновей, что потом, когда они подрастут, он целиком утратит на них влияние? Не следовало ли ему снести все, только бы остаться рядом с ними?

Антошу приходилось многократно напоминать себе о событиях, предшествовавших уходу из дому и утвердивших его в намерении никогда туда не возвращаться. Он мог вновь с чистой совестью сказать себе: я обязан был удалиться и своим присутствием не давать повода для постоянных дрязг.

Однако в отношении мальчиков к себе он до сих пор не замечал дурного влияния старостихи. Когда на короткое время он приезжал в родные горы, сыновья казались ему не только более ласковыми, но и более воспитанными, чем прежде. Видно было, что кто-то с неподдельной любовью о них заботится. В их речи не было грубых выражений, они очень любили друг друга, охотно ходили в школу и учились весьма успешно. Значит, старостиха теперь не пренебрегала воспитанием детей, не обижала из одного лишь желания насолить ему. Все-таки она оказалась лучше, чем он предполагал, и он горячо благодарил за это бога. Иногда ему хотелось подробно расспросить сыновей о матери, о том, как она их воспитывает, но если он заводил об этом речь, мальчики почему-то смущались. Он решил, что мать запрещает детям рассказывать о ней, и, не желая побуждать их к непослушанию и нарушению запрета, старался не расспрашивать о том, чего они сами не решались сказать.

В течение тех нескольких дней, которые Антош проводил в усадьбе, супруги не давали прислуге поводов для сплетен. Старостиха больше не уезжала и не отстраняла детей от мужа. Она понимала, на какие крайние меры может решиться Антош, и побаивалась дразнить его. С тех пор как он передал через Сильву, что окончательно порывает все связывавшие их узы, при встречах с ним она держалась внешне спокойно и равнодушно, словно была вполне удовлетворена тем, как сложились их отношения. И всем сообщала, что Антош завел торговлю лошадьми согласно ее желанию; даже Сильва теперь не слыхала от нее тоскливых вздохов и жалоб. Более того — старостиха прилагала все усилия, чтобы девушка забыла, как она восприняла известие о втором отъезде мужа, смеялась над своими тогдашними переживаниями и просила у Сильвы прощения за то, что напугала ее истерикой и слезами, — мол, все это объясняется начинавшейся в ту пору болезнью. Впрочем, старостиха проявляла равнодушие не только к мужу. Ко всему на свете она относилась с презрительным безразличием, и никто не смог бы догадаться, что все это лишь напускное. Она нигде не бывала, кроме костела, ни с кем не общалась, кроме как с людьми, славившимися своей набожностью. Если где-нибудь в округе был церковный праздник, она являлась туда первой. Дивясь этому превращению, люди говорили, что старостиха перебесилась и поумнела. И кто бы поверил, что сейчас она еще более, чем когда-либо, далека от разумных мыслей и действий. Завесив окно, она целыми вечерами простаивала перед зеркалом, натирая лицо дорогими мазями и маслами, чтобы сохранить белую и нежную кожу, или расчесывая все еще густые волосы и примеряя драгоценные украшения, в которых некогда нравилась Антошу. Но еще меньше люди поверили бы тому, что усердней, чем костелы, посещает она старого Микусу в его лесной хижине под Ештедом. Она отправлялась туда лишь в самые темные ночи, вела себя осторожнее, чем в молодые годы, и никому не удавалось встретить ее на пути к лесу. Видимо, теперь она советовалась с Микусой о делах более тайных и важных, чем прежде, если скрывала эти встречи как самое страшное прегрешение. Даже Сильва ничего не знала об этих свиданиях, с которых старостиха возвращалась словно одурманенная. Потом она тряслась в своей постели как осиновый лист, бормотала что-то невнятное, обращаясь к невидимым собеседникам, изо всех сил защищалась от кого-то, а порой извивалась, точно в судорогах. Но даже самые сильные припадки она переносила в одиночестве и никого не звала на помощь.