История политических и правовых учений: читать начало книги онлайн

Реформаторская деятельность Заратустры отразилась в придании иранской религии того абстрактного характера, который поражал еще классических писателей. Главные божества зороастрийского пантеона представляют собой олицетворение отвлеченных идей, лишенных плоти: Ахура Мазда (мудрый господин), Хшатра Бария (лучшее царство), Хаурватат (целость), Амертат (бессмертие), Boxy Мана (благая мысль), Аша Вахишта (лучшая праведность), Спэнта Армаити (святое смирение), Сраоша (послушание).

Среди книг Авесты выделяются сочинения Заратустры. Современный бельгийский ученый Ж. Д. Гийемен в предисловии к своему переводу гимнов Заратустры пишет: «Из всех сынов Азии первым, кого “усыновил" Запад, был Заратустра. Его учение обогатило Грецию примерно за четыре века до того, как было принято учение Христа. Заратустру знал уже Платон. Потребовалось слишком много времени, чтобы голоса Будды и Конфуция достигли Европы, и поэтому Заратустра... был единственным, кто представлял на Западе древнеазиатскую мудрость». Существует также мнение о том, что следы некоторых положений Авесты можно обнаружить в книгах Ветхого Завета.

Наиболее изученная часть Авесты — Ясна («Книга ритуала»). В нее входят Гаты («песни», «песнопения»), сочиненные самим пророком Заратустрой. Они являются частью проповеди — воззвания к верховному богу Ахура Мазде и составляют основные положения зороастрийского учения о борьбе сил добра и зла, о существовании загробного наказания и др. Гаты имеют древнюю поэтическую форму, которая прослеживается (благодаря скандинавским параллелям) до индоевропейской эпохи. Анализ Гат позволяет отнести эпоху деятельности пророка к XII—X вв. до н. э. Это период перехода Центральной Азии и Ирана от родового строя к раннему классовому обществу. Уже было освоено железо, появились меч и топор. Развивалось и укреплялось оседлое скотоводство и пашенное земледелие. Общество в тот период представляло собой три социальные группы: скотоводы-земледельцы во главе со старейшинами, воины во главе с вождем и жрецы, руководимые главным жрецом. Росло имущественное неравенство, начинается переход от военной демократии к аристократической олигархии, т. е. возникла ранняя государственность. Именно в это время появляются пророки, которые в своих проповедях отражают реальное столкновение интересов разных слоев населения. В Гатах есть поучения о пользе оседлого скотоводства, о необходимости справедливого порядка и управления, подчеркивается недопустимость кровавых жертвоприношений, приводящих к истреблению скота, главного богатства человека той поры. Одновременно порицается жизнь кочевников, занимающихся грабежами и угоном скота.

Гаты Заратустры — это гимны (ед. ч. Гата — обозначение каждого гимна, входящего в сборник), предназначенные для пения или произнесения речитативом. Они завораживали слушателей своим эмоциональным накалом, бесконечными повторами, мерностью речи и передавались из поколения в поколение. Исследователи отмечают также принципиальную дихотомичность, дуалистичность мира Гат, который рассматривается как раздвоенный, разделенный на две сферы: одну — земную, реальную, телесную, «мир вещей», другую — потустороннюю, воображаемую, духовную, «мир души». Такое раздвоение мира пронизывает многие Гаты. «О помощи прошу и о поддержке в обоих мирах — телесном и духовном», — часто повторяется в них этот призыв Заратустры. Большое внимание в Гатах уделяется земному миру, поучениям о пользе и поддержании оседлого скотоводства. Одновременно порицается жизнь кочевников, занимающихся грабежом и угоном скота и совершающих оргиастические кровавые жертвоприношения животных. С этой точки зрения все народы разделяются на праведных (оседлых скотоводов), неправедных (кочевников-грабителей) и колеблющихся между теми и другими; у последних «смешано то, что ложно, с тем, что они считают праведным» (Ясна 33:1). Олицетворением добродетели выступает покровитель Заратустры — идеальный царь и вождь Виштаспа, которого должны почитать мирные скотоводы, олицетворением зла — нескотоводы: «Скотовод — поборник Благой Мысли, нескотовод — непричастен к ней» (Ясна 31:10).

«Злодей — это тот, кто находит пропитание тем, что совершает насилие над скотом и людьми праведного скотовода» (Ясна 31:15); «Драгоценные дары Всеведущий (Ахура Мазда) воздаст в телесном мире как награду за труд тем, кто находится в общине скотоводов во имя Благой Мысли» (Ясна 34:14). Та же резкая поляризация сил переносится на универсум в целом: добрые божества и духи непрерывно борются со злыми божествами и духами, что задано изначальным конфликтом между Духом Добра и Духом Зла. Эта концепция излагается в Гате под названием «Проповедь о двух Духах» (Ясна 30), в которой утверждается необходимость и возможность свободного выбора каждого между добром и злом, а также звучит архаический мотив «близнечного мифа», получающий этическую «подсветку»: «Атеперь обращусь я к тем, кто желает слушать... / Прислушайтесь ушами своими к наилучшему [учению], / Проникнитесь ясным пониманием двух верований, / Дабы каждый перед [лицом] Судного дня сам избрал одно из них: / Оба духа, которые уже изначально, в сновидении были близнецам подобны / И поныне пребывают во всех мыслях, словах и делах, суть Добро и Зло. / Из них, из обоих благомыслящие правильный выбор сделали, / Но не зломыслящие. / Когда же встретились оба Духа [друг с другом], / Они положили начало / Жизни и тленности, тому, чтоб к скончанью веков / Было бы уделом лживых — наихудшее, а праведных — наилучшее. / Из этих двух духов избрал себе Лживый — злодеяние, / Праведность — избрал для себя Дух священный, / Чье облачение — небесная твердь».

Таким образом, мир утверждается, в противовес библейскому миропониманию, как изначально дуалистический, не только добро, но и зло в равной степени исходят из Божественной сферы и положены в фундамент мироздания, хотя аксиологически акцентируется выбор добра как правильный выбор. Добро и Зло, а также их воинство — добрые и злые духи (дэвы), толкуемые далее в зороастризме как абстрактные сущности, представляли собою первоначально — в Гатах — анимистические существа типа внутреннего воздействующего духа, свойственного каждому предмету и именуемого у некоторых изучаемых этнографией первобытных народов «манна» и «оренда». Однако в учении Заратустры в том виде, в каком оно изложено в Гатах, несомненно акцентирование духовно-этического наполнения понятий «Добрый дух», «Злой дух». Резко поляризованные силы Добра и Зла составляют две своего рода небесные «троицы» — триады духов, олицетворяющих единство мысли, слова и дела (благих или злых). Во главе доброй триады — Ахура Мазда, обладатель Воздействующего (Благого) Слова, опирающийся на Ашу Вахишту, который есть лучший порядок и одновременно дух огня и Божественная персонификация верховного жреца, а также на благую мысль — Boxy Мана, духа скота, божество общины оседлых скотоводов. Во главе злой триады — Друг (Друдж), властелин злого слова, опирающийся на Ако Ману (злую мысль) и Айшму — духа грабежа (букв, «грабеж»), которых окружает свита дэвов.

Показательно при этом, что в Гатах не упоминается главный оппонент и враг Ахура Мазды в последующей зороастрийской традиции — Ангро-Майнью; в Спента-Майнью (Духе Святости), воспринимаемом как ипостась Ахура Мазды, слиты как близнецы Дух Добра и Дух Зла; по другой версии — Спента-Майнью и его брат-близнец Ангро-Майнью порождены Ахура Маздой и оба выступают как демиурги, создающие земной мир (один — его благую часть, другой — злую), в то время как сам Ахура Мазда пребывает, если воспользоваться выражением Ф. Ницше, «по ту сторону добра и зла», в сфере некоей чистой духовности («менок»). Показательно также, что в известной этической триаде «мысль — слово — дело» центральное место занимает слово, обладающее магической творящей силой. Однако в этом слове нет ничего мистического, это не Логос в эллинистическом толковании, а скорее магически-шаманское заклинание. Вероятно, здесь можно усмотреть определенные типологические параллели с библейской концепцией творящего Божьего Слова и его интерпретацией у Филона Александрийского. При этом слитность и одновременно поляризация в Божественной сфере добра и зла вступает в очевидное противоречие с библейской ментальностью.

В Гатах Заратустра воплощает в себе и проповедует благую моральную триаду — единство мысли, слова и дела. Именно поэтому он выступает в двух функциях — пророка и жреца: в качестве первого он несет Слово Ахура Мазды, в качестве второго выступает служителем духа огня Арты и исполнителем дела — «наилучшего порядка». О себе он говорит: «Заратустра — это пророк славословящий, поднимающий свой голос во имя наилучшего распорядка [Ашы Вахишты] и почитания. Научи меня, Арта, и ты, о Мазда (Ахура Мазда), тому, чтобы словом моим указать правильный путь» (Ясна 50:6); «Хочу называться восхвалителем вашим и быть таким, о Мазда, пока могу я и пока есть силы у меня благодаря Арте» (Ясна 50:11); «Я — праведный жрец, я хочу преданно заниматься скотоводством» (Ясна 33:6).

Функции Заратустры как пророка и жреца определяют жанровую природу Гат: в них соединяются хвалебные и назидательные (проповеднические) элементы, причем именно славословие божеству соотносится с пророческим даром — в отличие от библейского понимания предназначения пророка. В восьми назидательных Гатах (Ясна 30—32, 44, 45, 47, 48, 53) он выступает прежде всего как жрец, выполняющий обряды, и проповедник, поучающий паству, например: «Провозгласить я хочу поучение, слушайте и внимайте, / Вы, которые издалека приходите и из ближних мест, / Запечатлевайте его в памяти, поистине оно блестяще, / Пусть лжененавистник не разрушит второй, грядущей жизни / Из-за нечестивого выбора своего, — он, лжец, совращающий языком своим ко лжи» (Ясна 45:1).

Главный стержень учения Заратустры составляет представление о зависимости мирового порядка и конечного торжества Добра в его борьбе со Злом от активного участия в последней человека, и именно на стороне добра. В таком случае человеку обещано как воздаяние в нынешней жизни (в виде материальных благ), так и посмертное блаженство во второй жизни (ср. представления в теистических религиях о вечной жизни праведников в загробном мире), а стороннику Зла — страшные муки (например, кара расплавленным металлом) и осуждение на эсхатологическом суде у Моста судейского разбора — чинвад (ср. с представлением о Страшном Суде в иудаизме, христианстве и исламе): «Беспощадной будет борьба с приверженцами лжи — Друджа, мешающими процветанию скотоводства. Тот, кто почитает наилучший распорядок Творца быка, кто поддержит меня, того привлеку я к Мазда и с ним пройду по Мосту судейского разбора. Горе лжежрецам, приверженцам кровавых жертвоприношений, уничтожающим скот, карапанам и их покровителям, злым колдунам-правителям, кавиям, которые намерены разрушить вторую жизнь. Они будут наказаны у Моста судейского разбора, где будут отделены праведники от грешников. Награда будет уделом праведников» (Ясна 46).

Учение Заратустры оказало большое влияние на философскую мысль Востока и Запада. Г. Гегель подчеркивал, что основой зороастрийской религиозной системы является признание борьбы двух противоположностей — Добра и Зла. Одно из самых знаменитых произведений И. Гёте «Западно-восточный диван» содержит стихотворение «Завет древнеперсидской веры». В нем поэт дает свое понимание Авесты как веры в торжество света над тьмой. Некоторыми идеями и образами гимнов Заратустры был вдохновлен и основоположник теории психофизического параллелизма Т. Фехнер. Однако Ф. Ницше в известной книге «Так говорил Заратустра» приписал пророку идею жесткой власти «сверхчеловека» над людской массой.

В конце XIX в. Ф. Ницше создает свой миф о Заратустре в поисках замещения скомпрометированной в его глазах идеи Бога. В философской поэме «Так говорил Заратустра» (1883—1885) Ницше провозглашает смерть Бога («Бог умер!») и говорит о необходимости кардинальной «переоценки ценностей», вкладывая в уста Заратустры гимн «сверхчеловеку» как сильной волевой личности, не знающей муки раздвоения и страдания, отказавшейся от давления трансцендентных ценностей, убивающих «волю к жизни», личности, пережившей «смерть Бога» в своем сознании и потому пришедшей к конечной свободе — свободе игры и созидания. В образе самого Заратустры предстает ницшеанский «сверхчеловек» — провозвестник грядущих времен, поэт и мыслитель, гений, возвышающийся над толпой, стоящий вне «морали рабов». В его уста Ницше полемически вкладывает изречения и поучения, спорящие с библейскими заповедями и одновременно бросающие вызов лицемерию современного общества: «Вы жметесь к ближнему и говорите при этом красивые слова. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему — это всего лишь дурная любовь к самим себе. (...) ...Я не люблю ваших праздников: слишком много лицедеев встречаю я там, и даже зрители часто кривляются, словно актеры. Не о ближнем учу я вас, но о друге. Да будет друг для вас праздником земли и предчувствием Сверхчеловека. ...Да будет для тебя грядущее и отдаленное причиной твоего нынешнего: в друге люби Сверхчеловека как причину свою. Братья мои, любить дальнего, а не ближнего призываю я вас. Так говорил Заратустра».

В этой поэме, частично обращаясь к стилю Гат, Ницше в большей степени стилизует и одновременно пародирует стиль Библии — как Ветхого, так и Нового Завета, стремясь тем самым создать своего рода новую «библию». О том, что значил для него Заратустра, Ницше писал в автобиографии «Ессе Homo» («Се — человек», 1888; слова Понтия Пилата об Иисусе Христе): «Никто не задал мне вопрос, а его следовало бы задать, что означает имя Заратустры именно в моих устах, в устах первого имморалиста: ибо как раз то, благодаря чему этот перс занимает столь исключительное положение в истории, прямо противоположно моим воззрениям. Заратустра первым увидел в борьбе добра и зла тот главный рычаг, управляющий движением вещей, — это он осуществил переработку моральных понятий в метафизические, каковыми являются сила, причина, цель в себе. Но такой вопрос, если бы он был мне задан, уже содержит в себе ответ. Заратустра создал это роковое заблуждение, мораль, следовательно, он должен быть первым, кто познал его. Не только потому, что его опыт шире и многообразнее, чем у любого другого мыслителя... гораздо важнее то, что Заратустра правдивее их всех. Его учение, и только оно одно, провозглашает правдивость высшей добродетелью... Говорить правду и хорошо стрелять из лука — такова персидская добродетель. — Понимают ли меня?.. Самопреодоление морали посредством правдивости, самопреодоление моралиста, когда он становится своей противоположностью — становится мной, — вот что означает в моих устах имя Заратустры». Образ Заратустры, своеобразное alter ego поэта и мыслителя, получает философско-поэтическое осмысление и в циклах стихотворений Ницше «Дионисийские дифирамбы» и «Песни Заратустры» (1888).

Таким образом, Ницше объявил войну старой религии и морали. Девизу христианства «Люби ближнего» он противопоставляет свой лозунг «Люби дальнего». «Дальний» — сверхчеловек — будет презирать человека, подобно тому как с презрением смотрит сейчас человек на обезьяну. Ницше создает свою новую аристократическую мораль, мораль сильных, ведущих ожесточенную борьбу с «моралью рабов», основанной на сострадании. Уравнительным демократическим тенденциям своего времени он противопоставляет гордое одиночество и безграничную свободу личности.

Политико-правовое учение Заратустры характеризуется следующими моментами: во-первых, вместо политеистического («плюралистического») пантеона Заратустра создал пантеон монотеистический, где все остальные боги выступали творениями единого Бога Ормазда; во-вторых, он противопоставил этот стройный пантеон «силам зла», которыми могли оказываться все божества и герои враждебных племен и кланов. Впервые было мировоззренчески обосновано деление на «своих» и «чужих» не по территориальному, не по этническому, а по нравственному признаку, как деление на сторонников Добра (т. е. скотоводческой элиты) и приспешников Зла; наконец, третьим пунктом являлась идея необходимости нравственного социального выбора между полюсами Добра и Зла, противоположная как общинной практике выбора по жребию, так и военно-демократической — выбор голосованием.

Учение Заратустры отражало общий для наиболее активной части жречества и скотоводческой элиты идеал сильного государства, регулируемого нравственно-правовыми принципами. Эти же идеи приблизительно в то же время исповедовал в Китае Конфуций, а в Элладе несколько позже большинство досократиков (пифагорийцы и Гераклит) и Платон; исключение составляет Демокрит с его безразличными к Добру и Злу атомами и идеей, что «самая плохая демократия лучше самой хорошей монархии». Так что известное высказывание о «линии Демокрита» и «линии Платона» может обрести в этом контексте свою подлинную, не гносеологическую, а социально-мировоззренческую значимость.

§ 2. Конфуций

Конфуций, Кун-цзы (учитель Кун) (551—479 гг. до н. э.) — сын военного, семидесятилетнего градоначальника и молодой китаянки. Уже в школе, куда в семь лет отдала его мать, проявил прилежание и послушание, став помощником своего учителя, а сразу по окончании поступил на государственную службу, где также был замечен и повышен в должности до инспектора пахотных полей, лесов и стад. Но в 528 г. умирает мать, и Конфуций, соблюдая строгий ритуал, на три года подает в отставку, оставляет жену и двоих детей для затворнической жизни. Именно эти годы он посвящает размышлениям и более глубокому освоению наук. Становится известным мудрецом, с которым хотели советоваться многие правители. Один из них делает Конфуция вторым лицом в княжестве, назначив верховным судьей с правом изменения старых правил и введения новых. Интриги соседей правителя заставили Кун-цзы уехать и вернуться в родную провинцию. До конца жизни он занимается со своими учениками, которых насчитывают много, хотя по именам названы двадцать два. После смерти официально возведен в ранг мудрейшего и добродетельнейшего из всех учителей рода человеческого.

Время жизни Конфуция — это период сражающихся царств. Время, когда вопросы о политической стабилизации, о методах управления государством, об общественном идеале приобрели особую актуальность. Мнений относительно наилучшего устроения общества было много, и Конфуций оказался одним из тех, кто наиболее последовательно, стройно и доступно указывал, как умиротворить народ, как эффективно и с пользой для всех вершить государственные дела.

Современный взгляд на древнюю политическую мысль Китая дает основание для некоторых обобщений. Представляется, например, что в качестве общего направления политической мысли выступал даосизм. В качестве фундаментальных течений политической и правовой мысли следует назвать конфуцианство, моизм, легизм, а также некоторые другие, например янчжуизм. Более глубокое исследование позволит в рамках названных течений выделить школы (только конфуцианство насчитывает, по мнению современного китайского ученого Го Можо, восемь школ) и учения отдельных мыслителей.

Даосизм ведет начало с воззрений Лао-цзы, жившего в VI в. до н. э. В трактате «Дао дэ цзин» обосновывается правильный путь человека и народа (дао означает «путь»), состоящий в том, чтобы следовать велениям Неба. Дао при этом является абсолютным мировым началом, поддерживаемым небесным владыкой. Дао — источник сущего, его основание и естественный или даже сверхъестественный закон жизни и смерти. Все беды в земной жизни происходят от суетных и мелочных желаний людей в поступках вопреки дао. Отход от естественной непритязательной жизни, от жизни в согласии с природой происходит от слишком активной деятельности людей. Отсюда главное требование — недеяние. Во имя спокойствия и гармонии следует соблюдать древние традиции и свято хранить мудрость немногих.

Конфуций встретился с Лао-цзы, жившим в уединении. Именно в той чжоузской пещере он проповедовал Конфуцию о скромности, об отказе от почестей, о внутренней, непоказной добродетели — мудрец чуждается света. Конфуций не просто высоко отзывался об уме Лао-цзы, но в общих своих позициях обнаруживает следование его учению. В трактате «Лунь юй» не случайно вопрошается: «Не тот ли благороден муж, кто не досадует, что неизвестен людям?» Скорее всего, в развитие учения Лао-цзы сказано: «В делах под Небесами благородный муж ничем не дорожит и не пренебрегает, но следует тому, что справедливо». Учитель говорил: «Я радость нахожу и в том, когда живу на отрубях с водой, сплю, подложив ладошку вместо изголовья. Богатство, знатность, обретенные нечестно, мне кажутся проплывшим мимо облаком». И не под влиянием ли Лао-цзы сказано Конфуцием: «Благородный муж трижды испытывает трепет: он трепещет перед Повелением Неба, с трепетом относится к великим людям и трепещет перед словом людей высшей мудрости»?

Едва ли не самым основным моментом учения Конфуция является его принцип Жэнь (человеколюбие, человечность, гуманность), покоящийся на совершенном знании и откровенности. В трактате «Лунь юй», содержание которого штудировал тогда каждый школьник, говорится: «У людей с красивыми словами и притворными манерами мало человеколюбия». Человеколюбивый и совершенномудрый стремится укрепить себя на правильном пути и помогает в этом другим; он делает добро людям, оказывает помощь народу. «Выдвигать людей прямых и отстранять людей лживых... Если в верхах любят правдивость, то в народе нет таких, кто бы осмеливался не быть искренним». «...Благородный муж заботится о корне; когда заложен корень, то рождается и путь, сыновняя почтительность и послушание старшим — не в них ли коренится человечность?» Знатность и богатство — это то, к чему люди стремятся; если они нажиты нечестно, благородный муж от них отказывается. Бедность и униженность — это то, что людям ненавистно. Если они незаслуженны, благородный муж ими не гнушается.

Когда Учителя спросили о том, что такое человечность, Конфуций ответил: «Тот будет человечен, кто сможет воплотить повсюду в Поднебесной пять достоинств». — «Можно спросить, каковы они?» — «Почтительность, обходительность, правдивость, сметливость, доброта. Почтительность не навлекает унижений, обходительность покоряет всех, правдивость вызывает у людей доверие, сметливость позволяет достигать успеха, а доброта дает возможность повелевать людьми».

Итак, человеколюбие должно лежать в основе человеческих взаимоотношений. Но как достичь этого? Конфуций предлагает некое Шу, категорию морали, которая известна нам по Библии, которой в качестве категорического императива дал потом философское обоснование И. Кант.

Когда Конфуция спросили: «Найдется ли одно такое слово, которому можно было бы следовать всю жизнь?» — учитель ответил: «Не таково ли сострадание? Чего себе не пожелаешь, того не делай и другим». И потом уже в контексте государственного управления, когда спросили о том, что такое человечность, Учитель ответил: «Это когда ведут себя на людях так, словно вышли встретить важную персону, руководят народом так, словно совершают важный жертвенный обряд; не делают другим того, что не хотят себе; не вызывают ропота в стране, не вызывают ропота в семействе (курсив мой. — В. Л.)».

Вторым основанием, на котором покоится конфуцианское учение, является понятие Ли. Как и все другие, оно очень многогранно и тесно смыкается с Жэнь. На русский язык его переводят как церемониал, ритуал (иногда почтительность, благопристойность). Для Конфуция следование ритуалу — прямой путь к утверждению человеколюбия. О том, что Ли он отдавал предпочтение перед всеми другими ценностями, свидетельствует, например, такой факт. Когда супруга одного вэйского правителя пригласила мудреца нанести ей визит, он к неудовольствию учеников исполнил ритуал, несмотря на нелестное мнение о женщинах вообще и особенно распущенных, каковой была эта. Кстати, ритуал необходим прежде всего для укрепления семьи (для сторонника патриархальной теории, каковым был Конфуций, это и укрепление государства). Почитать родителей, служить им, следуя ритуалу, а когда умрут, «похоронить их в соответствии с ритуалом...». Вообще «почтительность без ритуала приводит к суетливости; осторожность без ритуала приводит к боязливости; смелость без ритуала приводит к смутам; прямота без ритуала приводит к грубости».

Ученик спросил о том, что такое человечность. Учитель ответил: «Быть человечным — значит победить себя и обратиться к ритуалу. Если однажды победишь себя и обратишься к ритуалу, все в Поднебесной признают, что ты человечен. От самого себя, не от других, зависит обретение человечности». «А не могли бы вы объяснить более подробно?» — продолжал спрашивать ученик. Учитель ответил: «Не смотри на то, что чуждо ритуалу, не внемли тому, что чуждо ритуалу, не говори того, что чуждо ритуалу, не делай ничего, что чуждо ритуалу». Особенную политическую окраску приобретают эти максимы в плоскости управления государством. Начинать здесь следует с исправления имен. Это не всем было понятно. Зачем их исправлять? Учитель ответил: «Ведь если не подходит имя, то неуместно его толкование; коль неуместно толкование, не может быть успеха в деле; а без успеха в деле не процветают ритуал и музыка; но если ритуал и музыка не процветают, то наказания бьют мимо цели, когда же наказания бьют мимо цели, народ находится в растерянности.

...Когда правитель любит ритуал, никто в народе не осмелится быть непочтительным; когда правитель любит справедливость, никто в народе не осмелится быть непослушным; когда правитель любит правду, никто в народе не посмеет быть нечестным. И если будет так, то отовсюду станет прибывать народ, неся с собою на спине своих детей (курсив мой. — В. Л.)».

Предпочтения некоторым средствам управления не нуждаются в комментариях: «Если править с помощью закона, улаживать, наказывая, то народ остережется, но не будет знать стыда. Если править на основе добродетели, улаживать по ритуалу, народ не только устыдится, но и выразит покорность». — «Как привести народ к покорности?» Конфуций ответил: «Если возвысить и поставить честных над бесчестными, то народ придет к покорности. Если возвышать бесчестных, ставя их над честными, то народ не покорится. (...) Будь с ним серьезен, и он станет почтителен; соблюдай долг сына и отца, и он будет предан, возвысь способных, наставь неумелых, и он воодушевится».