За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Получив в почтамте (на углу улиц Лувра и Ж. Ж. Руссо) адресованные мне письма, я вышел на «площадь Обелиска» — одно из лучших и красивейших мест Парижа. Против самого обелиска поставлен величественный памятник Гамбетте с простой, но трогательною надписью:

Пройдя вдоль весь бульвар «Елисейских полей» (Avenue des Champs-Elysées), я дошел до красивой и грандиозной триумфальной арки на «площади Звезды» и, свернув по «авеню Клебер» вышел к Трокадеро, громадному зданию, оставшемуся еще от всемирной выставки 1878 года. В Трокадеро устроено теперь несколько мелких выставок и ресторанов. Отсюда я спустился к Сене и перешел ее по Иенскому мосту, ведущему прямо к Эйфелевой башне.

Когда я подходил к этому высочайшему в мире сооружению, мне невольно вспомнились слова Жюль Симона «с’est là-haut qu'il fait bon philosopher sur la marche des siècles» (вот где наверху хорошо предаваться размышлениям о ходе веков). Несмотря на высоту, башня производить впечатление чего-то легкого, воздушного. Четыре основные столба поражают, правда, своею массивностью, но зато они соединяются в нижние арки на такой огромной высоте (55 метров), что и тут видишь полную пропорциональность частей. Между бесчисленными железными переплетами башни то тут, то там виднеются коробки подъемных машин, поднимающиеся и опускающиеся с многочисленными любопытными. За время своего долгого уже стояния (с 1889 года) Эйфелева башня, казалось, должна бы уже надоесть парижанам, однако у входов к элеваторам толпился народ. Башня разделена двумя обширными платформами: на высоте 58-ми и 116-ти метров. Полная высота башни 300 метров; на вершине её развевается огромный национальной флаг.

Прежде чем подниматься наверх, я обошел башню, занимающую своим основанием не малую площадь — более одного гектара (около десятины), и был приятно удивлен надписями, сделанными крупными золотыми буквами по голубому полю над карнизом первой платформы. Тут, так сказать, в назидание — потомству, помещены имена величайших французов прославившихся на разных поприщах. Всех имен 72, по 18-ти с каждой стороны.

Со стороны города (к северо-востоку): Petiet, Daguerre, Wurtz, Leverrier, Perdonnet, Delambre, Malus, Breguet, Polonceau (1778–1847, инженер, изобретатель парижской мостовой макадама), Dumas, Clapeyron, Borda, Fourier, Bichat, Sauvage, Pelouze, Carnot, Lamé.

Со стороны Трокадеро (к северо-западу): Séguin, Lalande, Tresca, Poncelet, Bresse, Lagrange, Boulanger, Cuvier, Laplace, Dulong, Chasles, Lavoisier, Ampère, Chevreuil, Flachat, Navier, Legendre, Chaptal.

Со стороны Гренельского моста (к юго-западу): Jamin, Gay-Lussac, Fizeau, Schneider, Le Chatelier, Berthier, Barral, De Dion, Gouin, Jousselin, Broca, Becquerrel, Coriolis, Gail, Triger, Chiffard, Perrier (1834–1888, геодезист, соединивший триангуляцией Испанию с Алжиром), Sturm.

Со стороны Военной Школы (к юго-востоку): Cauchy, Bertrand, Begnault, Fresnel, De Prony, Vicat, Ebelmen, Coulomb, Poinsot, Foucault, Delaunay, Morin, Hauy, Combes, Thénard, Arago, Poisson, Monge.

Несколько слов о башне. Инженер Эйфель (Eiffel, род. в Дижоне, в 1832 г.), уже известный постройкою нескольких железнодорожных мостов, представил в 1886 году Министру промышленности и торговли проект огромной башни, которая должна была служить «гвоздем» предполагавшейся в 1889 году всемирной выставки. Вскоре Эйфелю удалось получить концессию на постройку, с правом эксплуатировать ее в свою пользу в течение 20-ти лет и с выдачею ему еще субсидии в 1¹/₂ миллиона франков.

Башня была заложена весною 1887 года, а 31-го марта 1889 года она была уже готова. Основание её представляет правильный квадрат по 104 метра в стороне, причём углы его направлены по четырем странам света. Фундамент начинается на 5 метров ниже уровня воды в Сене. Он настолько прочен, что может выдерживать давление в 1235 килограммов на 1 кв. сантиметр; действительное же давление всей постройки на фундамент равняется всего 30-ти килограммам на квадратный сантиметр. Таким образом действительное давление в 40 раз меньше того, которое фундамент способен выдержать, и потому в его прочности нельзя сомневаться. Четыре отдельных фундамента, под каждой из четырех угловых опор башни, представляют в общей сложности массу в 12 000 кубич. метров каменной кладки. Верхние поверхности фундаментов скошены в виде наклонных внутрь площадок, рассчитанных на наилучшее распределение давления всей верхней железной постройки. Вес этой верхней части равен 7-ти миллионам килограммов, причём одна нижняя часть до первой платформы весит уже 3 мил., что, конечно, способствует устойчивости сооружения. В башне насчитывается до 15 000 отдельных металлических частей, которые скреплены 25-ю миллионами заклепок. Детальные чертежи башни составляют 5000 отдельных листов, над которыми трудились 40 чертежников и вычислителей. Для предохранения от грозы каждый из четырех углов башни снабжен двумя громоотводами, представляющими трубы по 50 сантиметров в диаметре, зарытые до глубины 18 метров ниже уровня грунтовых вод.

Поднятие на Эйфелеву башню совершается при помощи лестниц и элеваторов (les ascenseurs). Публика не пользуется лестницами, потому что число ступеней от основания до вершины равно 1710. Даже до первой платформы, на которой даются театральные представления, 347 ступенек. Устройство подъемных машин было сопряжено с известными затруднениями, потому что нижние опоры башни не вертикальны, а построены по кривым с различною кривизною. Необходимо было поставить клетки для публики с таким расчётом, чтобы не было неудобств. Каждая будка, находясь внизу, наклонена в одну сторону, а будучи поднята наверх, наклонена уже в другую. Только начиная с первой платформы до вершины подъемные машины устроены в совершенно вертикальных сквозных трубах. Клетки двигаются особыми гидравлическими механизмами, для чего на каждой платформе имеются резервуары с водою. Так как клетки парные, т. е. на каждом участке между двумя платформами одна клетка поднимается, когда опускается другая, то сила, потребная на приведение их в движение, сравнительно невелика. Все подъемные клетки снабжены механическими тормозами, и публика не рискует подвергнуться катастрофе.

За один 1889 год, т. е. во время всемирной выставки, Эйфелеву башню посетило более 3¹/₂ миллионов человек, и сбор составил колоссальную сумму в 6 миллионов франков. В следующие годы посетителей было, конечно, гораздо меньше, но всё же число их доходило до ¹/₂ миллиона, и годовая выручка составляет около 700 000 франков. При мне взималось: за подъем до первой платформы 1 фр., за подъем до 2-й — 2 фр. и, наконец, за прогулку до самой вершины — 4 фр.

Запасшись билетом, я вошел в нижнюю будку, могущую вместить человек сто; через 1¹/₂ минуты я вышел уже на первой платформе, представляющей обширный квадрат около 25 саж. в стороне. Здесь имеется ресторан и устроен театр, в котором при мне давалась глупейшая пьеса под заглавием «Paris en l’air». Одна часть ресторана отделана деревянными резными украшениями якобы в русском вкусе и носит название Restaurant Russe! Затем я пересел в другую клетку и поднялся на вторую платформу; отсюда после новой пересадки я попал наконец и на третью платформу, расположенную на высоте 276-ти метров. Дальнейший подъем уже недоступен для публики. На самой вершине устроена метеорологическая обсерватория, именно установлены самозаписывающие анемометры, дождемеры и т. п.

Платформа третьего этажа представляет четырехугольную залу около 6 саж. в квадрате. Она со всех сторон забрана стеклами, и отсюда можно спокойно любоваться поразительным зрелищем внизу и красивыми видами вдали. Уже во время движения клетки элеватора я испытал приятную иллюзию: по мере поднятия предметы под ногами кажутся быстро удаляющимися; наоборот, отдаленные предметы на горизонте — приближающимися. С верхней платформы открывается обширный горизонт на 90 километров во все стороны, конечно, за исключением направлений, по которым луч зрения упирается в ближайшие леса и возвышенности. Для облегчения изучения видимых окрестностей над окнами верхней залы нарисованы пейзажи, представляющиеся в соответственном направлении, причем изображения городов, гор и т. п. снабжены подписями.

На север видны: Сена и её приток Уаза, в самом Париже кладбище Монмартр, затем С.-Дени, Монморанси, Нёльи и пр. На восток: река Марна, Венсен, Турнан и пр. На юг: опять Сена, Вилльнев, Монруж, Мелюнь, Фонтенебло и пр. Наконец на запад: Медон, Севр, Версаль, Рамбулье и С.-Жермен.

Отсюда же местами видны обширные укрепления, обеспечивающие Париж от вражеского нападения. Прежняя фортификационная ограда, состоящая из 94-ти бастионных фронтов с 66-ю воротами и заключающая площадь в 7800 гектаров с периметром в 34,5 километра, — в последнее время усилена отдельными укреплениями, именно семью фортами 1-го класса, одиннадцатью фортами 2-го класса и 27-ю редутами и отдельными батареями; всё это составляет периметр в 124 километра, который невозможно обложить никакою армией. До взятия передовых укреплений, собственно Париж совершенно обеспечен от бомбардирования. Прежняя ограда, выстроенная по проекту Тьера в 1841–1844 гг. и стоившая 140 миллионов франков, обратилась ныне не более, как в простой редюит или цитадель громадного укрепленного лагеря.

Вообще панорама окрестностей восхитительна; погода стояла, на мое счастье, совершенно ясная, и даже удаленные пункты были видны с поразительною отчетливостью. Весь Париж представляется в виде изящно сделанного и, главное, оживленного рельефного плана. Рассматривая такой план, нельзя утомиться: везде движение, пароходики на Сене и несущиеся поезда, железных дорог невольно приковывают внимание. Близ башни, хотя и на другом берегу Сены, какой-то шутник устроил в своем саду оригинальные часы, отлично видимые именно только отсюда, с высоты птичьего полета. По окружности громадного круглого газона расположены фигуры римских чисел, сделанные из красивых сочетаний разнообразных живых цветов. Из центра же этого газона движутся две огромные стрелки, составленные из досок, на которых тоже разбиты целые клумбы цветов. Эти стрелки, при помощи особого механизма, скрытого под землей, приводятся в движение и, как говорят, весьма верно показывают среднее парижское время. За мое пребывание на вершине башни эти часы шли совершенно исправно.

Однако отсюда не дают спокойно любоваться окрестностями. Дело в том, что середина залы верхней платформы занята целою системой прилавков, на которых разложены всевозможные articles de Paris, снабженные, в том или ином виде, изображениями Эйфелевой башни. Назойливые француженки, стоящие сзади посетителей, с удивительным терпением по много раз напоминают им, что нельзя же побывать на вершине башни и не запастись здесь воспоминаниями. Как я ни отговаривался, но принужден был уступить и купить несколько безделушек.

На следующий день я разыскал почтеннейшего М. И. Венюкова, поселившегося издавна в Париже, вблизи здания Института (Академии Наук). Генерал встретил меня очень радушно и сожалел, что я решился пробыть здесь очень короткое время. Он непременно хотел показать мне все здешние сокровища наук и искусств. Говоря о богатстве музеев и библиотек, он сообщил даже курьезный факт. Как известно, во время войн первой Республики и Империи французы свезли в Париж множество замечательных предметов из разных сокровищниц европейских столиц. После реставрации союзники, взявшие Париж, обязали французское правительство возвратить на место все картины и вообще произведения изящных искусств; что же касается книг и научных коллекций, то о них позабыли, и все они и посейчас спокойно хранятся в Париже. Понятно теперь, почему здесь можно найти предметы чрезвычайной редкости. Однако я отклонил любезные предложения, приводя в свое оправдание то соображение, что на осмотр Парижа было бы просто неприлично посвятить несколько часов. Сюда должно приехать специально и на продолжительное время.

Тем не менее, добрейший Михаил Иванович всё-таки предложил погулять со мною по городу и осмотреть хотя бы готовившуюся уже к закрытию международную фотографическую выставку на Марсовом поле. От такого предложения я был уже не в силах отказаться, и мы пустились по парижским бульварам и улицам.

Прежде чем посетить выставку, мы зашли позавтракать в один из ресторанов Дюваля, каковых ныне в Париже существует несколько десятков. По поводу этого Дюваля (Duval) Михаил Иванович рассказал, что это был сперва простой мясник, который, видя, что в его лавке ежедневно остается множество кусков мяса и разных отбросов воловьих туш нераспроданными, напал на счастливую мысль воспользоваться этими остатками путем устройства собственного ресторана. Назначенные им первоначально цены за кушанья, правда, приготовляемые сперва только из упомянутых остатков, были столь низки, что недостаточные парижане просто осаждали новый ресторан, и Дюваль стал быстро богатеть. Теперь этот Дюваль уже не мясник, а владетель целой системы ресторанов, отличающихся примерною чистотою и поразительною роскошью отделки. Отличительная их особенность еще та, что вся прислуга — молоденькие и бойкие француженки, и только у входа сидит мрачный господин, вручающий каждому вновь вошедшему особую карточку, с напечатанными на ней названиями всевозможных кушаний и вин. По мере того, как удовлетворяются требования посетителя, прислуживающая девушка отмечает на карточке цены отдельных требований, а при выходе посетитель предъявляет карточку и производит уплату упомянутому сидящему там господину. Такой порядок пришелся по вкусу парижанам, а ресторатор застрахован от потерь, потому что никто не может уйти, не произведя уплаты; последнее, говорят, случается в Париже зачастую.

По пути на выставку, Михаил Иванович рассказал мне о любопытных опытах, произведенных на Эйфелевой башне. Пользуясь её громадною высотой, там сделаны были изыскания над сжатием газов и над уклонениями вершины башни под влиянием перемен температуры и направления и силы ветра. При последних опытах получилось замечательное согласие между уклонениями, замеченными непосредственно по положению грузика длинного отвеса, и по вычислениям наблюдений, сделанных с окружающих тригонометрических пунктов.

Фотографическая выставка помещается в громадном здании Дворца Искусств (Palais des Beaux-Arts), на Марсовом поле. Обилие и разнообразие предметов, равно как изящная отделка витрин поразили меня здесь с самого входа. Не перечисляя всего виденного, упомяну о новинке — цветной фотографии; один из снимков, сделанный с живого попугая, представляет эту богато и разнообразно оперенную птицу, действительно, чрезвычайно живо. К сожалению, еще не найдено средств сохранять эти снимки продолжительное время на свете и печатать их в большом количестве оттисков.

Отбить еще сказать два слова о так называемой «изохроматической» фотографии. Фотографический снимок дает совершенно точное воспроизведение контура предмета, но изображение, вообще говоря, не может быть совершенно похоже на оригинал, так как разные цвета (если предмет цветной) имеют различную фото-химическую силу, и потому предмет, в котором, например, темные части синие, а светлые желтые, является на фотографическом изображении с обратным распределением теней. Один из экспонентов выставки изобрел особые пластинки и особые объективы, которые позволяют подучать снимки с действительным распределением теней; выставленные им снимки букетов цветов и т. п., сделанные обыкновенным путем и при помощи изохроматического процесса, весьма наглядно показывают преимущества нового способа.

Так как выставка была международная, то я увидел здесь много работ русских экспонентов: нашей Экспедиции заготовления государственных бумаг, Императорских театров, Бахрушина, Журавлева и др.

По окончании осмотра выставки я горячо благодарил М. И. Венюкова за доставление мне возможности совершить осмотр под его просвещенным руководством; затем мы расстались, я и пошел еще побродить по Парижу.

На Сен-Жерменском бульваре, представляющем одну из лучших парижских улиц, без магазинов, но с роскошными домами богачей, я проходил мимо громадного здания Палаты Депутатов. Оно окружено высокою каменною оградой с утвержденными наверху острыми гвоздями, как бы от воров, и бастионообразным расположением стен. Говорят, что во время заседаний бывают иногда настоящие нападения парижской черни, против которой и приходится принимать столь решительные меры.

Тут же на Сен-Жерменском бульваре я осматривал, памятник одному из самых ярых поборников террора — Дантону, который и сам погиб под ножом гильотины. На пьедестале начертано спереди: Georges Jacques Danton 1759–1794, а по бокам его любимые изречения:

Выйдя на набережную Сены, я подивился существующему здесь порядку продавать старые книги. По обеим сторонам реки, на всём пространстве, так сказать, центра города, т. е. не менее, как версты на три, каменный парапет набережных заставлен ящиками с книгами. В хорошую погоду все ящика открыты. В них уложены книги корешками вверх, а продавцы сидят в отдалении, на скамейках бульваров, и, по-видимому, не обращают никакого внимания на покупателей; каждый волен здесь рассматривать, читать и даже делать выписки из любой книги. Это какая-то бесплатная уличная библиотека. Однако я должен прибавить, что порядочных книг тут не продают; по большей части это никому не нужный старый хлам, состоящий из учебников, давно вышедших из обращения, да из легких романов.

Самая оживленная часть Парижа — это его многочисленные внутренние бульвары, идущие непрерывною цепью от церкви Маделень до площади Республики. В сущности, это один бульвар, но парижане окрестили каждый участок его разными названиями: de la Madeleine, des Capucines, des Italiens, Montmartre, Poissonniere, Bonne-Nouvelle, St. Denis и Saint Martin. Нижние этажи всех домов на этих бульварах почти сплошь заняты кофейнями и ресторанами, но публика не довольствуется внутренностью этих заведений, и перед каждым из них расставлены уже на самой улице столики, за которыми сидят прохожие и попивают вино и ликеры. Вино дешево, но, правду сказать, очень плохого качества, и один гарсон (garçon) насмешил меня признанием, что на бульварах и не подают собственно вина, а так называемый «хозяйственный напиток» (boisson de manage), приготовляемый из хлебных корок и разных кухонных отбросов. Сидящая публика постоянно осаждается мальчишками-оборванцами (les camelots, на парижском жаргоне), предлагающими газеты, брошюрки, галстуки и всякую мелочь. Эти продавцы неистово кричат и суют свои диковинки прямо в нос всем сидящим.