За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Окс хотел уже вовсе отказаться, но я начал восхождение и благодаря Бога добрался благополучно. За мной взошел и Окс. На вершине имеется горизонтальная площадка, на которой можно поместиться только двоим, третьему уже нет места. Стоять тут страшно, а нужно сидеть: тогда голова не кружится. Собственно, тут следует быть одному и ожидать «вдохновения». Но вдохновение находит не на каждого, а вознаграждаются ли здесь труд и опасность восхождения? Вознаграждаются, и сторицею.

«Пункт вдохновения» приходится на повороте каньона. Вверх — к водопаду — виден ярко-желтый каньон, как и из предыдущих точек, вниз — стены каньона уже не так круты и поросли густым кедровым лесом, отчего ущелье кажется еще более диким и мрачным. Когда сидишь на этом изолированном утесе, скаты каньона кажутся какою-то панорамою, потому что не видишь промежуточных предметов. Окс сравнил вид отсюда с видом из корзинки воздушного шара, хотя сам никогда не летал; сравнение, пожалуй, удачное. Но хорошо, что погода была тихая — при ветре тут не удержишься. Однако прекращаю; здесь надо быть самому, слова тут недостаточны, да читатель не станет им и верить.

Возвращение на гребень каньона было не легче карабкания на «пункт вдохновения». Конечно, указанные три точки заманчивы своими названиями, и истые туристы должны на них побывать, но и со всех прочих пунктов гребня каньона виды очаровательны. Надо думать, что в ближайшем будущем американцы ухитрятся построить тут висячий мост через ущелье (ширина около версты) или, по крайней мере, устроят элеватор, при помощи которого можно будет скоро и безопасно спускаться вниз. Я полагаю, что виды снизу вверх тоже должны быть величественны; теперь они недоступны. Впрочем, в гостинице рассказывали, что недавно нашелся любитель, пожелавший во что бы то ни стало спуститься на дно каньона, к самой воде. Это стоило ему многих хлопот и денег; его спустили и затем подняли на канате, длиною около 300 саженей.

В прогулках по гребню каньона и в прилежащем лесу прошла вся вторая половина дня. Хотя расстояния и не велики, но путь весьма затруднителен. Во многих местах лежат огромные деревья, поваленные бурями, и приходится карабкаться через них с большими усилиями и риском выколоть глаза. Говорят, что в этом лесу водится множество диких зверей, главным образом лосей и медведей, но мы видели только зайцев и орлов; последние свили свои гнезда на самых неприступных столбах каньона. Вид громадных птиц, стремглав бросающихся вниз к самой воде, очень красив, и невольно позавидуешь этим пернатым наблюдателям, которые без труда могут осматривать всё, не стесняясь неприступностью утесов.

В сумерках мы вернулись в гостиницу; обед прошел в весьма оживленной беседе, все обменивались впечатлениями. Тут же оказалась партия из нескольких молодых мужчин и дам, только что вернувшаяся из путешествия на ту сторону реки Иеллостон. Переправа находится гораздо ниже, верстах в 30-ти отсюда, где устроена даже маленькая гостиница, называемая Лагерем Иенсэй (Yancey’s Camp). Туда, однако, еще нет колесной дороги, и надо ехать верхом. На другой стороне реки есть тоже не мало замечательных мест, из которых с особенным восторгом отзываются об Окаменелом лесе и об Аметистовых горах. Окаменелый лес представляет небольшое пространство в несколько акров, занятое лесом, деревья которого окаменели в естественном виде и прямо на открытом воздухе. Под влиянием проникших к корням горячих минеральных источников деревья сперва погибли, т. е. лишились листвы, а затем та же горячая вода, проникая в поры дерева и выступая в коре, выделила кристаллы горного хрусталя, аметистов и пр. Многие деревья со своими окаменевшими сучьями напоминают разные фигуры: стоящего и стреляющего из лука индейца, разных животных, птиц и т. п. Как я упомянул выше, слухи об этом окаменелом лесе проникли в печать раньше, чем сведения о гейзерах и прочих естественных чудесах Иеллостонского парка. Однако, для поездки на ту сторону реки требовалось бы не менее трех дней, и я принужден был отказаться от этого удовольствия.

Из гостиницы каньона мы поехали прямо в бассейн Норриса, т. е. на запад. Дорога идет по нагорному плато и через перевал Иеллостонского хребта (Yellowstone Ridge). Кругом кедровые и сосновые леса. Только изредка попадались поляны, на которых пасется казенный скот. Присмотр за скотом поручен так называемым коубоям (cow boys). По большей части это молодые люди, дети степей. Все они верхами на малорослых, но сильных лошадях и одеты в фантастическую одежду; на ногах кожаные шаровары с бесчисленным множеством ременных завязок. Внешний вид коубоев весьма энергичный и воинственный. Они носят длинные волосы, живописно раскинутые по плечам. У седла каждого из них привязано лассо, употребляемое для ловли быков и коров. Недалеко от Норриса мы проехали одно довольно живописное место — Каскад Вирджинии (Virginia Cascade); река неважная, но тут она расширяется, и каскады обнимают довольно большое пространство среди глухого девственного леса.

В лагерной гостинице бассейна Норриса наша партия встретилась с другою, только что выехавшею из Мамонтовых ключей для кругового объезда «Парка». Тут я имел удовольствие говорить по-русски с г. Леш из С.-Петербурга. Мы никогда не знали друг друга, но он справлялся, нет ли русского, по книгам гостиницы, и во время ленча мы случайно оказались за одним столом. Он осуждал американские порядки, но, сколько мне удалось понять, неудовольствие происходило от того, что г. Леш, плохо владеющий английским языком, был вынужден обращаться к услугам американских немцев, а эти господа немилосердно обирают вверившихся им путешественников, убеждая, что тут везде страшная дороговизна, и настоящие американцы брали бы еще больше. На самом деле это не так, и без помощи немцев путешествовать в Америке удобнее и дешевле, но, конечно, надо знать язык.

От бассейна Норриса я ехал уже старою, описанною выше дорогою. Переночевав в гостинице Мамонтовых ключей и полюбовавшись еще раз тамошними чудесами природы, наша партия двинулась наконец в Синабар. От спутников я узнал, что наш кучер, благодаря которому Парковое Общество лишилось лошади, уволен от службы. Все выражали сожаление, но я был очень доволен, что беспечный и безжалостный человек получил достойное наказание.

В Синабаре мы узнали неприятную новость. Поезд из Ливингстона еще не прибыл; какой-то мост на Северной Тихоокеанской дороге сгорел, и это задержало поезд из Чикаго, так что местному поезду некого было везти. Дожидаться пришлось под дождем на платформе, потому что станционное здание имеет ничтожную конурку для публики, и мы, конечно, предоставили ее нашим дамам. Однако и там удобства были невелики. Всё убранство конурки заключалось в скамье и двух табуретах; многим дамам пришлось сидеть на собственных чемоданах и ящиках. Впрочем, кроме упомянутой мебели, тут стояло еще несколько изящных плевальниц (caspador), но они были бесполезны дамам. Эти большие медные плевальницы составляют неизбежную принадлежность всех общих комнат и вагонов в Америке, так как американские джентльмены имеют гнусную привычку постоянно плевать.

Ради развлечения мужчины отправились в балаган подле станции, в котором продаются разные «образцы» из Парка. Тут я насмотрелся между прочим на куски окаменелых деревьев со вкрапленными кристаллами. Цены за образцы довольно высоки, но продавец оправдывался тем, что выламывание кусков из немногочисленных окаменелых деревьев строго запрещено, и ему приходится покупать их за высокую плату от солдат, назначенных для охранения этих чудес природы…

Наконец пришел поезд, и платформа наполнилась вновь прибывшими, которые тотчас разместились в дожидавшихся экипажах и покатили на юг осматривать чудеса Желтокаменного Парка. Наша же партия заняла места в вагонах, и мы поехали на север, в Ливингстон. Покидая Парк, я должен сказать, что это шестое по порядку осмотра чудо Нового Света произвело на меня большее впечатление, чем раньше осмотренные (Бруклинский мост, Природный мост, Мамонтова пещера, Сад богов и Исполинские деревья). Теперь мне осталось видеть лишь седьмое — Ниагару.

XL. Чикаго

В Ливингстоне я узнал, что и на западе сгорел какой-то мост; по полученным телеграммам поезд, с которым я рассчитывал ехать в Чикаго, придет не сегодня вечером, а завтра рано утром. Начальник станции был, однако, настолько любезен, что предложил мне и другим желающим ночевать прямо в запасном пульмановском вагоне, который он затем прикажет прицепить к поезду, так что мы избавимся от ночлега в гостинице и раннего вставания утром.

Пользуясь разгулявшейся чудною погодою, я пошел осмотреть самый Ливингстон и прежде всего отыскал почтовую контору, дабы написать письма и запастись почтовыми марками. Подобно тому, как и в других маленьких городках дальнего Запада, почтовая контора оказалась в глубине бакалейной лавки. Такой порядок имеет двойную выгоду: почтовому ведомству не нужно нанимать помещения (оно предоставляется безвозмездно хозяином лавки, но непременно в глубине, чтобы каждый посетитель конторы прошел через весь его магазин), а лавочник не без основания рассчитывает, что, идя к почтовому окошечку, каждый соблазнится выставленными товарами и купит себе что-нибудь. Такими, так сказать, случайными покупателями хозяин с лихвою выручает плату за помещение конторы, которая, впрочем, занимает немного места. Как бы нарочно у почтового чиновника никогда не оказывается сдачи, и покупающий одну, например, марку принужден менять деньги в лавке, что всего удобнее сделать, приобретя себе какую-нибудь совершенно ненужную вещь. При этом я заметил, что то вары в таких «почтовых» лавках продаются всегда дороже, чем в других местах. Зато приказчики и особенно приказчицы обращаются тут с покупателями в высшей степени вежливо и, прощаясь, прибавляют слова: «приходите опять» (come again).

После почты я успел еще погулять по ливингстонским улицам. Тут вовсе нет мостовых; для пешеходов сделаны деревянные мостки, но столь плохие и опасные для ходьбы, что большинство предпочитает ходить по середине улиц; это совершенно безопасно, так как городских железных дорог не имеется, а экипажей попадается весьма мало.

На ночь, как упомянуто выше, я забрался в спальный вагон и, проснувшись на следующее утро, был уже далеко от Ливингстона. Надо отдать справедливость американским порядкам: прицепка вагона никого из нас не разбудила. Я ехал теперь еще по штату Монтана, долиною реки Иеллостон, и местность была сперва живописная, но вскоре поезд понесся по пространству, известному под именем «скверной земли» (Bad Lands). Даже индейцы всегда избегали этих мест, совершенно лишенных воды. По большей части это холмистая пустыня; тут нет ни травинки. Некоторые обрывы холмов представляют весьма правильные, горизонтальные напластования. Время разнообразилось только переходами в столовый вагон, где пассажиров обильно угощали всевозможными яствами, причём завтраки, ленчи и т. д. продолжались по два часа и более.

К вечеру я въехал в штат Северную Дакоту. Дакота, названная так по племени кочевавших тут индейцев, представляла сперва один большой штат, но в 1889 году он был разделен на два: Северную и Южную Дакоту. Западные части этих штатов представляют те же «скверные земли», что и на востоке Монтаны, но чем дальше на восток, тем местность делается красивее и постепенно переходит в необозримые прерии с плодородною почвою. Население тут, однако, весьма редкое, и обработка полей даже конными машинами признается невыгодною, так что здесь применена обработка при помощи паровых машин. На полях виднеются локомобили, паровые плуги и паровые же жатвенные машины. К сожалению, из окна вагона нельзя разглядеть подробностей.

Вот берега реки Миссури, на которых стоят один против другого два города: на западе Мандан, а на востоке Бисмарк, главный город штата Северной Дакоты. Название придумано, разумеется, немцами, которых тут более половины всего населения. Бисмарк имеет, однако, всего около 3000 жителей. Удивительно, что весьма часто названия, данные городам в Америке, совершенно не соответствуют значению соименных им городов в Европе. Так, здешние Лондоны, Парижи и пр. ничтожные городки, а Бостон и Орлеан, наоборот, несравненно важнее и обширнее европейских. К северо-востоку от города Бисмарка лежит «Чёртово озеро» (Devil’s lake), одна из достопримечательностей Дакоты. Оно соленое, почти пустынное и лежит на 2000 футов выше уровня океана.

От Ливингстона до Сант-Поля (St. Paul) я ехал непрерывно по Северной Тихоокеанской железной дороге: это расстояние равно 1007 англ, милям, т. е. более 1500 верст. Хотя по случаю сгоревшего моста мы следовали не по расписанию и иногда выжидали на станциях встречных поездов, но всё же были в пути лишь 1¹/₂ суток. Утром на другой день мы въехали уже в живописный штат Миннесоту (темная вода), совершенно напоминавший мне Финляндию. Тут множество озер и подле них красивые домики фермеров. Географы насчитали в Миннесоте более 7000 озер весьма различной величины, от самых маленьких до таких, которые имеют по 50 верст длины. Тут много лесов, а эмигранты из Европы восхищаются плодородием почвы.

Наконец я прибыл к берегам величественной Миссиссиппи, именно к городам Сант-Поль и Миннеаполис, составляющим как здесь говорят, города-близнецы. Миннеаполис расположен на западном, правом берегу, а Сант-Поль на восточном, левом. Оба города вместе имеют 300 000 жителей и соединены красивым железнодорожным мостом с поворотною по середине частью, для пропуска судов. Несколько выше моста находятся пороги реки Миссиссиппи; тут камни и пена. Быстрым течением воды на порогах пользуются для промышленных целей, и в Миннеаполисе много фабрик, работающих водою, как даровым двигателем.

На воксале в Сант-Поле я узнал, что ближайший скорый поезд в Чикаго пойдет лишь через три часа, и потому пошел погулять по городу, а затем по электрической железной дороге съездил в обширный загородный парк Мерримет (Merrimet), где весьма приятно провел время на чистом воздухе я в кругу детей, съехавшихся сюда на какое-то празднество. В одной детской книжке, взятой у близ сидевшего ребенка, я прочел ряд потешных наставлений, как дети должны вести себя за столом. Приведу некоторые из них:

От Сант-Поля до Чикаго (462 мили) я ехал по дороге Уисконсин (Wisconsin Central Line). Она пересекает южную часть штата Уисконсин. Штат получил название от индейского слова, означающего «дикая река». Он был первоначально занять французами, поселившимися по берегам Зеленого залива (Green Bay) озера Мичигана еще в 1669 году. Главные города штата: Мадисон — главный (capital) с 14 000 жителей и Мильуоки (Milwaukee) — несравненно более важный портовой и торговый город на самок берегу озера Мичигана, с 200 000 жителей.

Стояла чудная лунная ночь, и я мог любоваться прелестными видами из окна вагона. Местность ровная и кое-где поросшая красивыми лесами; виднеются фабрики и заводы, но в общем это всё же штаг с чисто земледельческим населением. Рано утром поезд покинул красивый Уисконсин и понесся по Иллинойсу, почти вдоль берега озера Мичигана. Здесь по береговым холмам разбросано много изящных дач богатых чикагских граждан. Наконец показались трубы и дома города, и я въехал в самый центр Чикаго.

Первою моей заботой было зайти к цирюльнику и привести себя в порядок после утомительных поездок по Иеллостонскому Парку. Я попал к поляку из Варшавы, который еще не забыл говорить по-русски. Таким образом время омовения и стрижки прошло незаметно. Пользуюсь случаем, чтобы сказать несколько слов об устройстве парикмахерских в Америке. Они весьма многочисленны, потому что большинство американцев не носит бород и, следовательно, нуждается в бритье. Для бритья посетителя не сажают в кресло, как в Европе, а кладут спиною на высокую кушетку, в виде мягкого стола, причём голова свешивается назад; при таком положении парикмахеру удобно брить и не нужно изгибаться и смотреть на подбородок снизу. Он бреет от шеи к подбородку, и ему хорошо, но тому, кого бреют, это довольно опасно; со стороны кажется, что вот-вот голова будет отрезана. Оригинально еще и то, что пока у одного конца стола парикмахер возится с бородою, у другого — мальчик уже чистит сапоги того же лежащего господина. Когда проходишь мимо парикмахерской, через открытые двери всегда видишь распластанные таким образом тела и усердную и быструю работу, происходящую у головы и у ног. Не даром здесь время — деньги.

Затем я поехал через весь город на юг, в Джаксон-Парк, осмотреть здания выставки. Оставляя в стороне вопрос, почему всемирная выставка открылась в 1893 году, а не годом раньше, в четырехсотлетнюю годовщину открытия Америки, я опишу лишь в самых кратких словах то, что мне удалось видеть в Чикаго в 1892 году. После бесчисленных корреспонденций 1893 года говорить подробно о том, что было раньше — излишне, однако стоит, например, упомянуть, что и за полгода до открытия посетителей пускали в Джаксон-Парк и за обозрение вчерне готовых, но пустых зданий брали уже входную плату (25 центов).

При мне здесь кипела работа. Множество огромных деревьев красивого парка рубилось, прокладывали дороги и воздвигали постройки. Эти будущие «дворцы» промышленности, искусства и пр. строились на скорую руку и весьма практично. Стены и колонны делались из брусьев, в виде решеток, обиваемых потом тонкою дранкою, поверх которой клался особый состав, называемый тут стаф (Staff). Стаф изобретен, впрочем, во Франции и применен впервые для подобных же временных зданий всемирной выставки 1878 года в Париже. Он состоит из измельченного в порошок гипса, алюминия, глицерина и декстрина. Всё это перемешивается в холодной воде и затем в виде теста накладывается куда нужно. Когда такая корка, около полудюйма толщиною, высохнет, то она уже нечувствительна ни к воде, ни к переменам температуры и отлично принимает полировку. Словом, по наружному виду это настоящий мрамор, а ценность состава в десять раз меньше.

Обозрение выставочных зданий я начал с обширного овала, предназначенного для зданий, воздвигаемых отдельными штатами Северо-Американской республики. Каждое здание строилось в своеобразном стиле, так что в общем весь овал представлял весьма разнообразное и красивое зрелище. Например, штат Северная Дакота построил обширное здание в стиле старинной французской фермы, Вашингтон — из настоящего гранита, привезенного прямо с берегов Тихого океана, Калифорния — в стиле старинных испанских монастырей, Индиана — огромный шатер на манер вигвама, и пр. Самое красивое здание воздвигал штат Иллинойс, как хозяин выставки; оно стоит отдельно, вне общего овала и строилось из стали и кирпича, так как предназначалось остаться на будущее время украшением Джаксон-Парка.

Самое огромное здание назначалось для отдела мануфактур; оно украшено названием «Manufactures and Liberal Arts Building». Его площадь более 30 акров (1687 и 787 футов). Американцы уверяют, что это наибольшее из всех зданий в мире. На один деревянный пол этого здания пошло более 3-х миллионов погонных футов досок и пять вагонов гвоздей. О площади здания можно яснее составить себе понятие, если рассчитать, что здесь можно было бы установить 1000 домов по 25×50 футов, и в них не теснясь могло бы жить (а не только поместиться) население в 5000 человек! Наружный фасад украшен великолепный колоннами коринфского ордена и роскошными гипсовыми орнаментами, представляющими в символической форме разные науки в искусства. По четырем фасадам устроено четыре огромных входа в виде громадных триумфальных ворот 40 футов ширины в 80 вышины.

За этим зданием построено два других: одно для электричества (Electricity Building), другое для горного дела (Mines and Mining Building). Электрическое здание состоит из ряда соединенных между собою крытых галерей с красивыми фасадами ионического ордена. Перед главным фасадом воздвигнута огромная статуя Вениамина Франклина, а по портикам крупными буквами начертаны имена наиболее выдающихся деятелей по электричеству, а именно:

Franklin, Galvani, Ampère, Faraday, Sturgeon, Ohm, Morse, Siemens, Davy, Volta, Henry, Oersted, Coulomb, Ronald, Page, Weber, Gilbert, Davenport, Soemmering, Don Silva, Arago, Daniell, Jacobi, Wheatstone, Gauss, Vail, Bain, De la Rive, Joule, Saussure, Cooke, Varley, Steinheil, Guericke, La Place, Channing, Priestly, Maxwell, Coxe, Theles, Cavendish.