За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Статуя Свободы.

Пока художник работал во Франции, американцы должны были позаботиться о месте для статуи и о возведении фундамента. Хотя место на острове Бедло и было намечено еще самим Бартольди, однако американцы не очень-то торопились с подготовкой фундамента. Отдельные части статуи красовались уже на всемирных выставках в Филадельфии (1876 г.) и в Париже (1878 г.), и к 1880 году статуя была совершенно окончена, однако о фундаменте не было еще и речи, так как пожертвования поступали крайне медленно. Только благодаря энергическим статьям нью-йорской газеты «Свет» (The World) американцы стали щедрее, и к 1883 году набралась наконец сумма в 250 000 долларов. Остров Бедло оказался не сплошною скалою, как предполагали раньше, и потому устройство фундамента было сопряжено со значительными затруднениями. Пришлось вынуть землю на глубину более 8-ми саженей и устроить прочное основание из бутовой кладки, которое заняло квадратное пространство в 13 саженей в стороне. На этом основании начали потом возводить собственно пьедестал. Эти работы затянулись до 1886 года, после чего немедленно приступили к сборке статуи. Только 28 октября 1886 года статуя была торжественно открыта, и на её факеле укреплен огромный электрический фонарь, зажигаемый иногда и ныне. Статуя невольно приковывает вникание каждого приезжающего в Нью-Йорк с моря.

Я вернулся на пароходную пристань за какие-нибудь полчаса до отхода «City of New York». Погода была великолепная, и яркое полуденное Солнце роскошно освещало разнокалиберные городские здания и мутные воды Гудзона. Вот прибыл целый транспорт красных фургонов американской почты, и по положенным доскам, в виде огромного желоба, начали спускать на пароход сотни парусинных тюков с посылками, письмами и газетами. Тотчас по окончании приема почты пароход стал медленно отваливать, а на пристани провожающие принялись махать шляпами и платками. Хотя меня никто не провожал, но и мне было грустно расставаться с Америкой; всё-таки я провел тут немало приятных дней и многому научился, американцы же выказали широкое гостеприимство и радушие.

Когда пароход освободился от каната, соединявшего его с пристанью, машина начала действовать, винты завертелись, и мы медленным ходом стали спускаться вниз по Гудзону. До самой середины залива, почти до маяка Санди Хука виднелись еще Статуя Свободы и паутинный силуэт Бруклинского моста; но вот пароход пошел полным ходом, и город начал быстро заволакиваться туманною дымкой. Прощай, Америка! увижу ли я тебя в другой раз и при каких обстоятельствах?

Звуки тамтама прервали мои размышления, и я спустился в роскошный салон обедать. За одним столом рядом со мной председательское место занимал пароходный доктор, очень милый господин. На первый же раз он прочел нам, своим соседям, целую лекцию о пользе лимонов. По его мнению, лимонад представляет самый здоровый напиток, как в обыкновенном состоянии, так и в болезнях. Он очень полезен от глистов и накожных болезней. Лимонный сок не только излечивает разные недуги, но и предохраняет от них организм. Он особенно пригоден на море; моряки часто натирают себе десны лимонным соком. Далее доктор заявил, что лимонный сок весьма полезно употреблять вместо мыла: руки и ногти будут чище, белее, мягче и гибче. Замена мыла лимоном предохраняет конечности от отмораживания. Невралгия тоже излечивается, если больное место потереть свежеразрезанным лимоном. Лимонным соком хорошо смачивать также волосы; он укрепляет корни волос и уничтожает перхоть. Теплый лимонад весьма полезно пить на ночь при простуде. Вообще чем больше пользоваться лимоном в том или другом виде, тем человек чувствует себя здоровее. В заключение доктор прибавил, что он-уже пробовал лечить лимоном лихорадки и твердо уверен, что в будущем лимон совершенно вытеснит из употребления хинин.

Вспоминая мой первый переход океана, я ожидал, что и теперь, проходя Гольфстрим, мы вступим в полосу туманов и начнутся неприятные и дикие звуки ревуна, но, к счастью, мои предположения не оправдались. Когда мы проходили Гольфстрим, Солнце светило во всей своей красе, не было ни облаков, ни тумана; только температура воздуха среди океана заметно понизилась, и без пальто сидеть на палубе было рискованно. Вообще наше плавание совершилось весьма удачно. Спокойствие океана, особенно ночью, было таково, что крупные звезды, большие планеты и даже млечный путь можно было отчетливо видеть отраженными в воде. Закат Солнца был каждый день восхитителен. Погружение ярко-пурпурового диска в океан всегда привлекало всеобщее внимание. После заката весь запад небосклона походил на настоящее зарево отдаленного пожара.

Стоит упомянуть, что, несмотря на попутный западный ветер, мы шли медленнее, чем я ожидал и чем мы шли в Америку, когда ветер был противный. По словам капитана парохода Льюиса (А. W. Lewis), при попутном ветре огромные вентиляторы принимают меньше воздуха, и уголь в машине горит медленнее; при противном же ветре воздух вдувается в топки со страшною силой, и уголь горит так энергично, что скорость хода вознаграждает потерю от сопротивления ветра и дает еще избыток; но, конечно, это происходить на счет большего расхода угля.

В воскресенье я вместе со всеми прочими пассажирами присутствовал при церковной службе. Пастора у нас не оказалось, и молитвы читал сам капитан, а на органе фантазировал главный стюарт (старший буфетчик).

На пятый день плавания в столовой у каждого прибора положен был пакет с именем и фамилиею пассажира; эти пакеты заключали объявления от английских железных дорог и от гостиниц. По-видимому, англичане рассчитывали, что большинство пассажиров будут американцы, едущие в Европу путешествовать: по крайней мере, в прочтенных мною объявлениях я заметил стремление подделаться под американские вкусы; уже самый формат походил на тот, в каком обыкновенно печатаются расписания железных дорог в Соединенных Штатах, именно в виде удлиненных прямоугольников. Содержание объявлений тоже не напоминало мне той сдержанности, какую я встречал в самой Англии, и, видимо, приноравливалось к американским вкусам. Не имея храбрости утверждать, что такая-то линия есть наибольшая в свете и обладает лучшими видами на всей земной поверхности, составители английских объявлений (для американцев) уверяют, говоря о железной дороге, что это стариннейшая и наиболее прочно построенная линия и проходит по местностям, наиболее замечательным во всемирной истории; тут же приведены и огромные суммы, будто бы истраченные на сооружение полотна дороги, воксалов и даже видимых из окон вагонов зданий. Главным образом налегают, впрочем, на прочность сооруженных мостов, виадуков и туннелей.

К концу переезда все пассажиры чувствовали какое-то утомление и скуку. Океан, очевидно, приелся, а все пароходные развлечения уже исчерпаны. Пассажиры 2-го класса, кажется, умеют лучше коротать время: у них мы постоянно слышим смех и вскрикивания. Судовая газетка наполняется всяким вздором; для образчика приведу напечатанный там диалог кондуктора железной дороги с дамою-пассажиркою, едущей со взрослою девочкою-дочерью:

Кондуктор. Сколько лет вашей дочери?

Мать (с негодованием). Разве я кажусь уже столь пожилою, чтоб у меня могли быть дети, перешедшие возраст бесплатного проезда!

По мере приближения к Европе погода становилась хуже. Океан заволокло туманом, и пошел холодный и мелкий дождик. Среди такой мглы вдруг открылись скалы ирландских берегов. Все вздохнули свободнее. На седьмой день пути, в 3 часа дня показался маленький пароходик, пришедший снять пассажиров, желающих высадиться в Куинстауне. По случаю тумана, как объявлено было еще с утра, мы не зайдем в гавань. При узкости фарватера наш глубоко сидящий пароход может входить в Коркский залив только в ясную погоду. Я не был опечален этим обстоятельством, потому что оно только сокращало наш переезд, я на следующий день капитан обещал доставать нас в Ливерпуль. Пароходик из Куинстауна привез целый ворох писем и газет, которые развлекали пассажиров весь вечер.

Наконец, проведя последнюю ночь на «City of New York», я вышел утром на палубу и увидал берега Англии. Матросы суетились с выгрузкою багажа. Устье реки Мерсей так мелководно, что мы бросили якорь версты за три до берега и на маленьком пароходике «America» были перевезены к пристани Ливерпуля. Этот город довольно красиво разбросан амфитеатром по береговым холмам и имеет до 600 000 жителей. В переводе с кимврского языка Ливерпуль значит «морская лужа», но теперь это благоустроенный и во всех отношениях приличный город.

У кого были сундуки и ящики в трюме, тот принужден был ожидать очереди для таможенного осмотра. Мои же ручные чемоданы подхватил какой-то носильщик и так быстро зашагал по пристани, что таможенные чиновники только махнули рукою, и вот я уже в английском кэбе и еду прямо на воксал железной дороги. Тут я запасся прямым билетом в Париж черев Лондон. Вторичное плавание по океану показалось мне короче и легче первого, и теперь я не чувствовал никакого утомления.

Рассматривая по дороге в Лондон из окна вагона роскошные луга, парки, старинные замки и новенькие изящные коттеджи, я невольно сравнил Соединенные Штаты с Англией. Как тут всё обстроено, как утилизирован каждый клочок земли, какие тут на каждом шагу исторические воспоминания! Нечто подобное можно уже видеть и в восточных штатах Америки, приблизительно до меридиана Чикаго; далее же на запад лежат по большей части еще совершенные пустыри.

Расстояние от Ливерпуля до Лондона равно 201-й миле, т. е. более 300 верст; я пролетел его в течение четырех часов. Единственная короткая остановка была в Манчестере. Тут я, по примеру других пассажиров, запасся так называемою «luncheon basket» — корзинкою с завтраком. За три шиллинга вы получаете целый ворох сандвичей, большой кусок ростбифа, несколько сладких пирожков и бутылку эля (или минеральной воды). Такой завтрак истребляется дорогою, а корзинка с посудою и салфеткою сдается кондуктору. Конечно, это далеко не то, что «dining car» в Америке, но всё же представляет известные удобства для пассажиров, дорожащих временем.

В 3¹/₂ часа дня я прибыл в Лондон и мог бы немедленно ехать дальше, но, рассудив, что явиться в Париж к нови совершенно то же самое, что и рано утром, я решился воспользоваться вечерним поездом, а теперь погулять по Лондону и купить кое-какие книги. Не знаю, всем ли известно, что в Лондоне существует целая улица, где нет других магазинов, кроме книжных. Эта улица называется Paternoster row (улица Отче Наш). Для библиофилов это настоящий клад.

Вечером я был уже опять в вагоне и поехал в Нью-Гевен, где тотчас пересел на старый и грязноватый пароход «Rouen». После четырехчасового плавания через Ламанш показались береговые огни, и я был в виду Франции (у Диеппа). Не могу не признаться, что меня охватило радостное чувство, когда я ступил наконец на землю родного материка. Море представляет до сих пор еще такую капризную стихию, что, пока не ступишь на материк, нельзя ручаться, что вернешься благополучно домой.

Французик-носильщик, довольно оборванный, со стучащими при каждом шаге неуклюжими деревянными башмаками, схватил мои вещи и потащил в огромную буфетную залу, где надлежало переждать около получаса отхода поезда. Было 3 часа утра, и полная темнота на дворе; но буфет был ярко освещен газом, а молодая задорная француженка с наигранными глазами бойко угощала всех вошедших кофе с молоком и жесткими французскими булочками. После флегматических манер англичан мне показалось тут весьма уютно. Публика весело болтала и курила, что в английских столовых, как я упоминал раньше, отнюдь не допускается.

Наконец объявили, что поезд готов, и мы повалили на платформу. Хотя французские вагоны были тесны и грязноваты, но я очутился один в 8-миместном отделении и, будучи измучен бессонною ночью, тотчас растянулся на мягком диване и великолепно заснул. Таким образом мне вовсе не пришлось видеть Диеппа, хотя, по рассказам, это очень миленький портовый городок с 25 000 жителей, замечательный в историческом отношении: отсюда первый английский король Вильгельм, покинув материк, поплыл для завоевания Англии в 1066 году.

Проехав Руан и несколько мелких городов, я проснулся уже утром около 6-ти часов. Было светло, и Солнце ярко освещало маленькие беленькие домики, красиво разбросанные по живописной холмистой долине реки Сены. На полях уже виднелись рабочие в своеобразных костюмах. На ближайшей станции, где я вышел промять ноги, оказалось чисто французское оживление и веселая болтовня. Первое, что мне бросилось тут в глаза, был большой жестяной ящик с надписью, приглашающею путешественников опускать туда старые газеты, от продажи которых будто бы воспитываются какие-то сироты. По-видимому, французы, при всей своей веселости, народ практичный и любящий экономию. Нигде в других странах мне не случалось видеть таких ящиков.

Вот направо от пути показалась гигантская Эйфелева башня, хотя до Парижа было еще далеко. Но чем дальше, тем постройки становились крупнее и чаще, и ровно в 7 часов утра поезд подкатил к воксалу (Gare Saint Lazare), устроенному в какой-то громадной выемке, окруженной массивными и довольно мрачного вида постройками. Я был теперь почти в самой середине Парижа.

XLIV. Париж

Поезд не успел еще остановиться, как дверцы моего купе были отворены, и какой-то молоденький французик, схватив мои вещи, спросил, куда я прикажу их нести. Я отвечал, что мне решительно всё равно: «направляйте меня, куда вам заблагорассудится». Французик снял с себя опоясывавший его широкий ремень, связал им мои ручные вещи, перекинул их на плечи и быстрыми шагами пошел из воксала. Я с трудом поспешал за ним. Пройдя несколько десятков саженей, мы вошли в дверь дома, оказавшегося гостиницей «Винчестер» (Hotel de Winchester. Rue de Londres, 36).

Здесь я должен сделать оговорку. Целью моего путешествия было плыть «за океан»; теперь путешествие было кончено, и я сгорал одним желанием — вернуться на родину. Париж меня уже мало интересовал, и я остановился здесь единственно для того, чтобы получить на почте адресованную мне сюда корреспонденцию. Я пробыл в Париже всего два дня и не посещал ни ученых учреждений, ни музеев; я просто бродил по улицам. Вся эта глава — заметки измученного и торопящегося на родину туриста, уже пресыщенного другими впечатлениями. Я полагал даже вовсе выпустить ее. Но, раз решившись напечатать свои записки, я не считал уже себя в праве утаить и их конец. Во всяком случае, при других обстоятельствах и имея больше времени, я не остановился бы в «Винчестере» и, быть может, составил бы о Париже иное мнение.

На пороге гостиницы меня встретил толстый и красный француз, сан хозяин; он принял меня за англичанина и на ломанном английском языке пригласил следовать за собою. Предложенная мне комната оказалась в бельэтаже и с громадною кроватью под затейливым и даже величественным балдахином; вместо одеяла, как я узнал вечером, французы употребляют огромную, но легкую перину, под которою спать недурно и тепло.

В столовой, куда я потом спустился позавтракать, стояло пианино, на котором девушка лет 15-ти разыгрывала этюды Ravina. Эти упражнения были, очевидно, не по силам молодой музыкантше, и она делала непростительные ошибки. В ожидании завтрака я стал поправлять ошибки и заметил, что девушка обладает музыкальным дарованием. Но вот в столовую вбегает хозяин (её отец) и без всяких вступлений схватывает музыкантшу за волосы, выталкивает вон и осыпает пощечинами. Полагая, что такие приемы употреблены в наказание за ошибки в исполнении этюдов, я начал объяснять свирепому французу, что ошибки, в сущности, не важные и делались, вероятно, единственно от трудности и недоступности самой пьесы, но в ответ услыхал только страшные проклятия и жалобы на то, что девчонка занимается музыкой, тогда как в данную минуту она должна исполнять разные хозяйственные обязанности в гостинице. При всем моем уважении к отцовской власти, эта дикая сцена произвела на меня тяжелое впечатление и представила в невыгодном свете пресловутые: свободу, братство и равенство.

Через несколько минут после ухода хозяина вошла его дочь с подносом и завтраком. На мое замечание о трудности продолжать при таких условиях занятия музыкою девушка покраснела и вспомнила свою покойную мать, которая не допустила бы подобного обращения. Кофе и холодная телятина оказались недурными, но зато булки были настоящие парижские, т. е. с такими жесткими корками, что их можно было есть не иначе, как предварительно хорошенько размочив.

После завтрака я пошел бродить по улицам. Гладкие, как стол, каменные мостовые и красивые, хотя и небольшие дома произвели на меня приятное впечатление. Вскоре я вышел на бульвар Оссмана (Boulevard Haussmann) — один из роскошнейших парижских проспектов. Он назван так в честь Оссмана, который чуть не во всё время царствования Наполеона II был префектом Парижа и много заботился об украшении и благоустройстве города. К этому бульвару выходит задним фасадом громадное здание парижской Оперы. Расходящиеся отсюда лучеобразно четыре улицы названы именами знаменитейших французских композиторов и либреттистов (Rues Auber, Scribe, Halèvy et Gluck); от главного же фасада идет роскошная Avenue de l‘Opéra.