Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Свадьбы совершались обыкновенно зимой, так что время зимнего мясоеда называлось: о свадьбах[107]. Свадьба была временем домашних пиров и веселий. Она сопровождалась всегда пирами, которые назывались кашею. Так Александр Невский, женившись на дочери полоцкого князя Брячислава, венчался в среднем на пути между Новгородом и Полоцком городе Торопце; там учредил одну кашу, а другую в Новгороде, по своем возвращении с новобрачиою. Свадебные обряды в Новгороде, вероятно, представляли отличия от других русских; но они нам неизвестны; а что они были в старину отличны, видно из того, что и теперь в местах, где только потомство новгородской народности сохранилось более, чем в других краях, есть важные отличия от свадьбы русской вообще [108].

Из старинных памятников видно, что женщина пользовалась юридическим равенством с мужчиною. Жена могла владеть своими вотчинами, своим имуществом, могла приобретать его и передавать, и вести дела от себя. В случае нужды, женщине, так же как и мужчине, присуждали поле, и во Пскове позволяли нанимать наймитов. Равным образом приводили женщин ко крестному целованию. Из известия под 1418-м годом видно, что женщины являлись даже на вече,потому что тогда женщины обвиняла боярина Божина. При падении независимости Новгорода Иван Васильевич приказал приводить к присяге на верность не только мужчин,но и женщин: значит, за ними признавали самобытную деятельность. По псковской судной грамоте, по взаимному имуществу предоставляется равное право как мужу, так и жене; напр., когда муж умрет без завещания (без рукописания), то вотчина его остается жене до ее смерти, если она не пойдет замуж; так же точно, по смерти жены, муж владел ее вотчиной, пока сам не вступит в другой брак, — и когда муж, умирая, назначил из своего имения часть жене, если она после его смерти пойдет замуж. Девушке по завещанию оставлялась родительская часть — наделок; а если родители умерли, то братья считали обязанностью выдать ее замуж с наделком. Между тем, у Ляннуа есть известие чрезвычайно странное, будто новгородцы продавали публично жен своих за грины. Автор еще и замечает несообразность такого поступка с понятиями, господствующими у западных христиан. Это известие нельзя не признать грубою ошибкою. Новгородцы, как христиане, никак не могли сохранить таких черт в XV веке, а если б они были, то, вероятно, как-нибудь упомянули бы об этом церковные учители, которые часто преследуют пороки своего общества. Вероятно, Ляннуа видел продажи рабынь или передачу любовниц, ибо некоторые дозволяли себе жить невенчанными, против чего действительно вооружаются пастыри, хотя в позднее время [109]. Вообще в новгородском быту связь родовая должна была сделаться слабее, чем где-нибудь в Руси. Это видно по скоплению бездомовных гуляк. Эти молодцы были выкидыши из родов. Семьи неизбежно дробились более, чем в других краях, что соблюдается даже и теперь в селах древнего новгородского края. В Новгороде сильно развит был дух артельничества, товарищества, и это уже служит признаком слабости родовых связей. В товарищества сходились лица, не связанные родовыми узами, по крайней мере товарищества составлялись не на основании родственных, кровных связей, а на условиях взаимной выгоды. Таковы были товарищества купеческие, промышленные; таковы были и военные — ушкуйнические. Дух необузданной свободы, привычка и средства распоряжаться собою по произволу препятствовали усилению родового деспотизма. Из всех примеров, указывающих на связи между собою новгородцев, заметно, что связи по месту жительства и по способу Занятий брали везде верх над ними. Жители одной улицы составляли между собой корпорацию по месту жительства: нельзя предположить, чтобы тут участвовали какие-нибудь родовые отношения, — всякий мог поселиться на улице, перейти в другую, выйти вон из Новгорода — всем была вольная воля. Еще менее это возможно в товариществе по способу занятий.

Обычная забава новгородцев была, как уже был случай упомянуть, примерная драка палками и борьба. Князья и бояре тешились охотою за зверьми и птицами. Так как остатки веселого язычества долго еще существовали в жизни, не поддаваясь христианской строгости, то у народа были свои заветные забавы, например, праздник Купала, или веселой Радуницы, с разными играми, плясками и обрядами. Но церковь старалась вывести эти забавы: в 1357-м году новгородцы утвердили между собой крестным целованием бесовских игр не играти, и бочек не бити[110]. Попадать в бочки — древняя славянская игра, употребительная до сих пор у Хорутан[111]. Подобное описание бесовских игр, ясных остатков язычества, представляет послание Памфила, игумена Елизарьевой пустыни[112]. Эти забавы сопровождались суевериями, исканиями зелий и кладов [113]. Порицая такие забавы, Церковь преследовала волхование, стоявшее, как остаток язычества, в тесной связи с этими потехами.

Народ тешился игрою скоморохов. Они ходили по городам и по селам, и представляли разные сцепы, так называемые действа из жизни -— свойский зачаток драматического искусства. Они сопровождали свои представления песнями и музыкою, которая состояла из гуслей струнных, сопелен, свистелей и бубен. В новгородском крае эти странствующие актеры — веселые молодцы, — кажется, были многочисленнее, чем еще в других краях, потому что свобода давала простор их деятельности. Народ любил сценические представления. Любовь к сценизму видна уже из того, что в Новгороде ввелись даже в церковный обиход сценические представления, которых не видно в других землях, напр., на праздник трех отроков — сценическое представление чуда огненной пещи халдейской, отправляемое в самой церкви во время заутрени. О новгородских скоморохах может дать понятие, хотя слабое, песня о новгородском госте Терентьище, которая, как и некоторые другие, будучи первоначально новгородского состава, дошла до нас не иначе, как перешедши через влияние последующих веков, усвоенная и переделанная поколениями другой народности, заступившей в Новгородской Земле старую народность.

Богатый гость Терентьище жил в подгородной слободе Юрьевское, то есть около Юрьевского монастыря, где действительно издавна были дворцы зажиточных людей. Он был уже в пожилых летах. Жена у него Авдотья Ивановна — молодая и приветливая. Она раскапризничалась, кричит, что больна.

Она требует, чтобы муж шел искать лекарей, которые не могли быть ничем другим как волхвы. Терентьище —

Взявши деньги, отправился он искать волхвов, и повстречал скоморохов.

Они взялись вылечить жену Терентьища. По их приказанию, он влез в мешок и взял дубинку; они понесли его в его дом и сказали жене, что принесли ей поклон от Терентьища, что Терентьища они нашли мертвого и его клюют вороны. Молодая жена обрадовалась, избавившись от постылого старого мужа, и приглашает запеть ей про него песенку. Скоморохи уселись на лавке, заиграли на гусельцах и запели песенку, призывая в ней мешок зашевелиться, а Терентьище вылезть оттуда. Тогда Терентьище, раздосадованный на жену, выскочил из мешка и выгнал дубинкою от жены из-за занавеса недуг, который выскочил в окно и чуть головы не сломил, а на месте оставил и платье, и деньги.

Такими-то действами тешили скоморохи свою публику, представляя ей сцены домашней жизни.

XI. Общественные бедствия

И Новгород, и Псков в течение своей истории подвергались физическим бедствиям, потрясавшим благосостояние жителей и нарушавшим спокойное течение общественной жизни. Очень часто жители этих городов страдали от пожаров. Некоторые из этих пожаров, правда, были незначительны и ограничивались сгореиием двух-трех дворов и одной церкви; но другие до того были опустошительны, что истребляли значительные части города, а иногда, как случилось однажды во Пскове, и весь город зараз. В XII-м веке в Новгороде упоминается о семи пожарах: из них были четыре на Торговой стороне, три на Софийской, в Людином и Неревском концах разом. Из них важнейшие в 1153, 1181, 1194, особенно последний. Он замечателен был тем, что в разных местах этих концов один раз за другим вспыхивало пламя, невидимо, по выражению летописца, и люди до того перепугались, что жили несколько времени в поле. Тогда на всю новгородскую волость нашла, так сказать, пожарная эпидемия; вслед за новгородскими пожарами горело Городище, горела Ладога, горела Руса [114].

В XIII веке было семь больших пожаров: из них три на Торговой, три на Софийской, один на обеих сторонах разом[115]. Пожар 1290 года произошел от междоусобия; тогда сожгли Прусскую улицу. Пожар 1299 года был в самую пасхальную ночь — загорелось на Варяжской улице; поднялась буря с вихрем; и вдруг загорелось совершенно далеко оттуда, в Неревском конце, на Софийской стороне; горело на обеих сторонах до света; сгорело много людей; в церквах много товаров погибло; а удалые воспользовались суматохою и общею бедою -- пустились грабить товары в церквах. Тогда, — говорит летописец, — вместо праздничной радости была нам утром скорбь и сетование. XVI-й век был особенно изобилен пожарами. Записано девятнадцать [116]; из них четыре были на обеих сторонах разом, девять на Торговой, а шесть на Софийской. Некоторые пожары отличаются своею важностью. В 1311 году было три пожара в Неревском конце; сгорело тогда более сорока церквей; и много сгорело добрых домов, — говорит летописец, — а недобрые люди по обычаю грабили; точно то же повторилось на Торговой стороне; и там окаянные человецы, — как называет их летописец, — не боясь Бога, или не жалея своей братьи в беде, поспешали исхитить чужое добро от огня, чтоб прибрать его в свои руки. В пятом десятилетии XIV-гр века были четыре сильные пожара. В 1340 г. обратилась в пепел значительная часть концов Неревского и Людина; огонь прошел в Детинец; сгорели владычные палаты, сгорела София; такой был пожар, — говорит летописец, — что думали мы, вот кончина наступает: поднялась буря с вихрем; огонь перешел на другую сторону чрез Волхов; значительная часть Славенского конца сгорела; захватил огонь и Плотницкий; люди не успевали выносить ни из церквей, ни из домов товаров и пожитков; а кто что и вынес на поле, или на огороды, или в лодки, или в учаны, — то лихие люди все пограбили. Молодцы врывались в церкви, пока не дошёл туда огонь, и расхватывали товары и церковное имущество. В 1342 году повторился сильный пожар на Софийской стороне и на жителей напал такой панический страх, что они бежали из города и расположились в поле или на воде в ладьях; так продолжалось неделю, а лихие люди, которые не слишком Бога боялись, воровали и грабили. Из остальных пожаров сильны и опустошительны были пожары в 1368, 1385, 1391 и 1399 г. Тогда погибали от огня и люди; так в 1385 г. вся Торговая сторона сгорела и погибло 70 человек. В 1399 г. также сгорела большая часть Торговой стороны; много людей погибло от огня, много потонуло в Волхове во время смятения. Такой лютый был пожар, — говорит летописец, — что огонь по воде ходил. В XV веке упоминается о пожарах под десятью годами[117]: пять на Торговой, четыре на Софийской стороне города, и один на обеих сторонах разом. Пожар 1442 года замечателен тем, что он возобновлялся три раза сряду в разных местах на Торговой стороне и привел жителей в ожесточение, так что начали хватать разных лиц, кто только имел несчастие не понравиться толпе, и бросали в огонь. Не видно, чтоб новгородцы принимали какие-нибудь меры предупреждения. Пожары считались Божьим наказанием и против них можно было защищаться молитвою. В 1342 году владыка со игумены и попы замыслил пост; и ходило духовенство по монастырям и церквам с крестами; и весь Новгород молился Богу и пресвятой Богородице, дабы отвратить от себя праведный гнев небесный.

По Псковской Летописи пожары во Пскове исчисляются только в двух столетиях — XIV и XV. Число пожаров чрезвычайно неравномерно; так в XIV и XV веках упоминается их только три [118] но все были значительны, так что в 1386 году сгорел весь город. В XV веке и начале XVI, до падения независимости Пскова, они насчитываются под двенадцатью годами [119]; а под некоторыми было по два в год; пожары эти вообще были опустошительны, иногда выгорал весь город.

Моровые поветрия и повальные болезни неоднократно опустошали новгородский и псковский край. Теперь трудно отделить те случаи, когда под упоминаемым в летописях словом мор" следует разуметь действительное моровое поветрие и когда — такие повальные болезни, которые не умели лечить и потому они наносили истребления. Между множеством случаев смертности обыкновенно железа служат признаком болезни; может быть, это были повальные воспаления горла, от чего, при недостатке средств, умирали, как от чумы. В Новгороде сделалось моровое поветрие на людей и на скот разом: от скотского падежа сделался такой страшный смрад, что невозможно было проходить по городу. Но самое ужасное посещение смертностью народа было в 1352 году, когда весь северный край России, наравне с большею частью земного шара, подвергался черной смерти. "От госпожина дня до Великаго дня, — говорит летописец, — умерло бесчисленное множество народа добрых людей, а признаки смерти были таковы: харкнет человек кровью и после трех дней умрет". Этот мор также свирепствовал и во Пскове, и во всей России. Тогда, — говорит летописец, — мужие и жены начали бежать в монастыри и сподобляться ангельскому чину; говели, причащались; другие в домах готовились к исходу души и спешили отдавать свои имения на монастыри и церкви, попам и нищим, кормили убогих; тогда и слепец был призреваем, оный вождь в царстве Божие, даром, что, ходя, о стену ушибется или в яму падает... Многие рыбные ловли и клады свои отдавали в монастыри, чтоб себе достать вечную память по описанию. Умирающих было так много, что попы не успевали их хоронить и велели привозить мертвых на церковные дворы: в продолжение ночи скоплялось в каждой церкви тел по тридцати и более; по пяти в один гроб клали, и так было по всем церквам; и уж негде было погребать умерших: все около церквей было ископано. Во время вторичной заразы Новгород не подвергался этому бедствию; но Псков был снова опустошен в 1358 г. В 1390 году Новгород опять посетила моровая болезнь; признаками ее было опухание желез и смерть после трех дней. В XV-м веке упоминаются в летописях частные случаи повальной смертности, особенно в Псковской Летописи. В 1417 году свирепствовала повальная болезнь по всему северному краю: в Новгороде, Ладоге, Русе, Пскове, Порхове, Торжке, Дмитрове, Твери и по погостам: "прежде человека словно рогаткою ударит, — описывают современники признаки этой болезни, — потом явятся железа, станет человек харкать кровью, начнется лихорадка и горячка, и через несколько дней умирает болящий. Тогда в страхе начали многие бросать свои жилища, семьи и бежать в монастыри, ради спасения души". Во Пскове этот мор повторился в 1420 году, а в Новгороде в 1423-1424 гг., и для пущего бедствия присоединился к этому еще и голод. И в псковских летописях те же признаки с пагубными последствиями повальной смертности. Поветрия во Пскове упоминаются под годами: 1425, 1442, 1465, 1466, 1467, 1487, 1506; в Новгороде под 1467. Быть может, это была какая-то повальная болезнь, появлявшаяся в течение XV-ro века с беспрестанными рецидивами. Медицинских средств не предпринимали, а искали спасения в вере и молитве. Было обыкновение во время мора ставить в один день церковь какому-нибудь святому, которому молились о защите, и верили, что это спасает.

Край северный не отличался плодородием; не было предпринимаемо мер на случай неурожаев; подвоз был часто затруднителен, особенно, когда междоусобные войны в России препятствовали торговому обращению. От этого Новгородская и Псковская страны терпели от голода все бедствия, какие только может воображение представить. Цены на хлеб возвышались с быстротою, потому что люди богатые сейчас же искали в общем несчастии себе выгод, а бедняки осуждены были есть березовую кору, мох, падаль и умирали толпами от болезней, происходивших от такой пищи, и в отчаянии из-за куска хлеба закладывались и продавали себя навсегда в рабство боярам; другие расходились по чужим землям. От этого во время бедствий прилив народонаселения и естественное размножение народа уменьшалось по причине выхода людей в чужие края. В XII веке известие о голоде встречается под 1128 годом. В 1161 г. от засухи летом и теплой зимы сделался неурожай, цепы на хлеб поднялись; и летописец восклицает: "О, великое горе было тогда людям!" То же случилось в 1181 году. В XIII-м веке тяжел был для Новгорода 1215 год, во время войны с суздаль-цами. Горькими страданиями покупал себе народ в потомстве славу, которую дал ему в этой войне Мстислав Удалой; сильный мороз побил озими; получить из России было невозможно; Ярослав держал Торжок в своих руках и не пропускал в Новгород ни одного воза с зерном. Кадь ржи дошла до неимоверных в то время цен: до 10-ти гривен; овса кадь продавалась по три гривны; репы — по две гривны; и люди, — говорит летописец, — "ели сосновую кору, липовый лист, мох, отдавали своих детей в рабство; умирало множество от голода: по торгу валялись их трупы и псы не успевали их съедать". Тогда страшная судьба в особенности досталась Водской Земле: там все почти народонаселение вымерло или разбежалось. "И разошлась, — печально замечает летописец, — волость наша и город наш". Это-то всеобщее бедствие, должно быть, и послужило новгородцам побуждением к той решимости, какую они тогда показали. В 1230 году новгородский край был жестоко поражен голодом; тогда и во всей России был неурожай, исключая Киева. В новгородской волости сталась беда оттого, что ранние морозы (на Воздвижение) уничтожили озими, и цены на хлеб стали быстро подни-< маться. Бедняки разбегались толпами. "И полны были чужие грады и страны наших братий и сестер, — говорит летописец, — а оставшиеся умирали с голода; и кто не прослезится от этого, видя мертвецов, валяющихся по улицам, и младенцев, съедаемых псами". В одной скудельнице на Прусской улице положено было в яме три тысячи трупов людей, умерших с голода. Сверх того, устроили еще две такие же ямы на Чудинцевой улице и на Колене; и те были полны. Пожирали падаль собачью, кошачью; ели мох, липовую кору, обрезывали трупы и пожирали; иные резали свою братью и ели; другие их за то ловили, жгли огнем и вешали; а смельчаки грабили зажиточных людей, где только чуяли жито. Все были в неистовстве: брат над братом не показывал жалости, отец над сыном, мать над дочерью; сосед соседу не уломит куска хлеба; не было милосердия между нами, — говорит летописец, — печаль, и тоска, и скорбь, и на улицах, и в домах: смотрят на то, как дети плачут, просят хлеба и умирают. Только и спасения было, что родители, сами себя обрекая на смерть, отдавали детей гостям "одерень" (в рабство), лишь бы их кормили. Во Пскове происходило то же: был голод, — говорит летописец, — какого никогда не бывало. Люди умирали на улицах и ели их собаки, как мертвую скотину; а живые, провожая в могилу умерших, плакали кровавыми слезами, завидовали прежде умершим, восклицая: "добро вам, что вы умерли, не видавши этого горькаго часа!" В 1291 году сделался опять неурожай, и ожесточение голодного народа побуждало его на грабежи зажиточных торговцев. В 1298 г. на севере (тверское известие) от засухи сделалась "нужа ве-лия , — загорались сами собою леса и болота и был падеж на скот. Дороговизна постигла псковскую волость в 1303 году. В 1309 году сделался голод по всей Русской Земле; летописец прибавляет, что тогда мышь поела хлеб. Неурожай был на севере в 1314 г.; во Пскове тогда еще тяжелее было, потому что цена зобницы хлеба простиралась до пяти гривен. 1421-1423 гг. три года сряду был в Новгородской области голод;

в Псковской, напротив, сохранилось много старых годов хлеба, и толпы народа искали там убежища; от многолюдия возникла и там скудость, и много пришельцев погибало голодною смертью во Пскове, в псковских пригородах и в волостях. К большему горю Новгородской Земли присоединился к голоду еще мор в 1422 году. В 1436 году по причине сильного мороза новгородская волость подвергалась недостаткам. Под 1446 годом летописец говорит, что в продолжение десяти лет в Новгороде и на волости была дороговизна и недостаток хлеба, так что цена доходила до полтины за два короба и была, — говорит летописец, — "христианам скорбь и печаль, и плач, и рыдание; на торгу и на улицах иные падали и умирали от глада, и много убежало в Литву, в Западную Европу (в латынство), а некоторые из-за хлеба отдавались бесерменским и жидовским гостям . Наконец, в 1471 году, в год несчастной Шелонской битвы, к удвоению народного бедствия в Новгороде был недостаток хлеба и дороговизна.

Причиною неурожаев были чаще всего ранние морозы [120] побивавшие озимь; такие морозы опустошали поля иногда не только осенью, но и среди лета[121] Иногда, напротив, от теплой и сырой зимы пропадало зерно[122]. Нередко от дождливой погоды хлеб вымокал [123] в другие годы была засуха (сухмень) и зерно не имело нужной влаги; так в 1471 г. неурожай произошел от засухи и сильных жаров, что так помогло Ивану III в его войне. Случилось, что причиною неурожаев были черви, в особенности вредные огородным растениям. Памятником последней причины неурожаев осталась легенда о св. Варлааме, о его пророчестве, сказанном архиепископу Антонию.

Многоводие края было причиною, что иногда наводнения пугали жителей, являлись народным бедствием. Независимо от вреда, какой наносила сильная мокрота хлебному произрастанию, не раз встречаются известия, что как в Новгороде, так и во Пскове вода ломала мосты, мельницы, строения и вообще делала вред [124]. В 1421 году наводнение в Новгороде было так памятно, что летописец, описывая его, говорит, что и в древние лета бывали в Новгороде наводнения и записаны в летописях, но такого, какое он видел, не находил в старых сказаниях: не только мосты были сломлены, и городской и те, что были около города, но уличные примостки разбились от воды, и многие хоромы были ниспровергнуты до основания; к этому бедствию присоединилась страшная буря; и некоторые жили на верхах своих домов, не смея сойти по причине водоразлива; некоторые на лодках к церкви путешествовали, а другие по доскам переходили; девятнадцать монастырей обступила вода и во многих церквах нельзя было совершать литургии. В то же время вода вместе с бурею разломала ограды садов, искоренила и погубила плодовые деревья. К довершению страха, внушенного народу этим явлением, после того случилось одно из редких явлений — каменный дождь [125].

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Торговля

I. Древние известия о торговле Новгорода с Западом — Готланд. — Любек. — Иноземные дворы в Новгороде

Древнейшие намеки на торговлю на севере России сохраняются в некоторых известиях скандинавских саг и средневековых летописей. В саге Олафа святого говорится о каком-то Гудлейке, который отправлялся in regnum Gardoum, по поручению короля Олафа, для покупки шелковых одежд, дорогих мехов и столовой утвари.

В этом известии рисуется и тогдашний образ ведения торговли, которая была подвержена множеству затруднений и опасностей на пути. Едучи в Гарды, этот купец был задержан на Готланде, а когда он возвращался назад, напал на него Тор-гет, неприятель Олафа, вступил с ним в бой и убил его со всей свитой, отняв его сокровища. В свою очередь явился иной молодец, Эйванд, убил Торгета, отнял сокровища Гудлейковы и потом уступил их королю Олафу, на деньги которого они были куплены. Другое северное известие говорит, что Гаральд Гаар-фагер, живший в Х-м веке, посылал своего доверенного Гаука-Габрока в Русь покупать товары; он прибыл туда во время ярмарки и накупил там золотошвейных тканей для одежд, каких в Норвегии и не видывали. В Геймскрингле рассказывается об одном купце, по имени Лодине, ездившем в Эстонию для обмена товаров. Саксон Грамматик повествует, что датские купцы во времена Гальфданга, отца Гаральда Гильдетана, плавали в Русь и приводит имя какого-то купца Симунда, из торгового города Сиктуны; рассказывает также о сыне какого-то шведского короля, который на двух кораблях совершал торговые операции с Русью или Грецией. Россию смешивали с Грецией (по мнению Расмуссена, ob nomiun similitudinem), как по географическому положению в отношении Скандинавии, так и потому, что Россия исповедывала греческую веру. В царствование Свента Естрит-сена процветала торговля Раскильдии, и там стояло в гавани много кораблей, ходивших в Россию. Эти известия темны, но указывают на древнее торговое значение севернорусского края, через который производились сношения севера с югом и востоком. По замечанию Бермана, в Померании находят арабские монеты и точно такие же монеты были находимы около Новгорода. Это указывает на древнее торговое значение последнего. Во время цветущего состояния славянского города Юлина, а также Сигдуна и Гатеби на Шлезвиге, без сомнения, уже были сношения с Новгородом. Шлезвиг вел торговлю с Русью. При описании разорения Шлезвига упоминается, между прочим, о русских товарах. Адам бременский (XI-го века) говорит о плавании из Юлина в Острогард русский. По известию этого писателя, на островах Борнгольме и Готланде в его время были порты, куда сходились корабли, ходившие в Русь. Хотя трудно определить с совершенной точностью, что разумелось под русским Остроградом, но то несомненно, что торговля из славянских городов южного балтийского побережья направлялась по Балтийскому морю в северо-восточную Россию. Должен был существовать с древнего времени торговый пункт в тех местах, где впоследствии является торговая деятельность Новгорода. Древние славянские прибалтийские города, бесспорно, вели с Россией торговлю, и немецкие города, возникшие на южном побережье Балтийского моря после падения славянских, преемственно получили от них эту торговлю.

О торговле со Скандинавией во время Ярослава видно из того, что когда был убит друг его Олаф, то князь русский воспретил торговлю с Норвегией. По мнению Бермана, через Россию скандинавские земли получали произведения Востока, например, драгоценные камни, азиатские ткани, арабские и персидские ковры. На привоз драгоценных камней указывает то, что в Скандинавии гробы королей украшались драгоценными камнями. Кроме того, Скандинавия получала через Россию греческие произведения. После того как немецкие города возникли и стали населяться, в ХII-м веке, императоры немецкие и датские короли спорили за право владеть этими городами, один перед другим старались привлечь на свою сторону жителей и давали им привилегии, обеспечивавшие и покровительствовавшие их торговому значению. Так Фридрих 1-й дал привилегию Любеку в 1189 году; Вольдемар датский — тому же городу в 1202 году и Бремену в 1220. Эти привилегии освобождали города от налогов, гарантировали им свободное судопроизводство внутри и неприкосновенность собственности. В то же время другие иноземные государи, по отношению к своим землям, давали привилегии германским прибалтийским городам, например, английские короли Ричард и Иоанн Безземельный. Центром торговой деятельности в XII веке на всем балтийском бассейне стал на острове Готланде город Висби. В значительном количестве переселялись туда немецкие промышленники и вступали в одну корпорацию с туземцами, готами. Не обходилось без кровавых недоразумений между немцами и туземцами, как это показывает примирительный между ними акт, заключенный в 1163 году при посредстве герцога Генриха Льва. Несмотря на такие столкновения, взаимные выгоды были столь важны, что на Висби составился правительственный Совет Управления из тридцати шести заседателей от обоих народов и два фогта — один из готов, другой из немцев: они заведывали правильным ходом торговли. Впрочем, в торговом отношении немцы и готландцы составляли особые компании. Взаимная корысть сближала немцев и готов: товарищество готландское возрастало быстро и богато; важнейший источник его обогащения в ХП-м веке была торговля с восточной Европой, которой туземным центром за пределами германского мира был Новгород.

Важность и обширность значения этой торговли доказываются тем преуспением, какое Готланд получил с тех пор, как вступил в деятельную и постоянную торговлю с Новгородом. В XII веке новгородцы посещали Готланд и проживали там для торговых операций; и готландцы жили в Новгороде. О многочисленности тех и других можно судить потому, что на Готланде существовала русская церковь, а в Новгороде была варяжская. Готландцы имели в Новгороде свою факторию, называвшуюся готским двором. Торговые сношения в XII веке не ограничивались у Новгорода Готландом и велись также с южно-балтийскими немецкими городами; новгородцы посещали эти города и проживали там: например в Любеке, как это видно из грамоты императора Фридриха, где между иноземными торговцами, проживавшими в Любеке, упоминаются и русские. Немцы, вступившие в готландскую корпорацию, мало-помалу стали брать первенство над туземцами и, наконец, совершенно их вытеснили. Разом с этим и прибалтийская торговля Новгорода перешла в руки немцев. Уже в ХП-м веке рядом с готским двором в Новгороде возник другой — немецкий; его основали, вероятно, немецкие торговцы Готланда, и он был сначала только как бы отделением готского, но состоял с ним под одним главным управлением. Оба двора зависели от немецко-готской купеческой компании в Висби.

Но в исходе ХII-го века в системе торговых отношений совершился переворот: в XIII веке беспорядки в Германии, вредные для торговли, побудили города для своей безопасности соединиться в союзы. Так образовалась Немецкая Ганза. Город Любек быстро возвысился и стал во главе союза. Привилегии английских королей, фландрийских владетелей и скандинавских государей помогали развитию этого союза. Вместе с этим и немецкий торговый двор подчинился Любеку. До того времени союзные купцы всех немецких городов имели равное право пребывать на новгородском немецком дворе, и немецкий двор составлял как бы маленькую независимую колонию; но в это время купцы всех городов обязались, что новгородский немецкий двор будет о делах своих относиться в Любек. Причина гегемонии Любека состояла в выгодах, которые купцы получали, подчиняясь этому городу. Любек получил в разное время от скандинавских владетелей привилегии, обеспечивавшие свободное плавание и торговлю по Балтийскому морю, даже и в военное время; например, в 1268 — 1285 г. он получал привилегии от короля Магнуса, от эстонской Агнесы на торговлю с Эстлян-дией, от Эрика в 1287 году, Вольдемара герцога ютландского, Эрика и Вольдемара в 1312. Впрочем, вековые привычки еще долго обращали новгородскую торговлю на Готланд, и Любек должен был выдержать соперничество с Висби и на время делать уступки. Таким образом, управление новгородской факторией зависело равномерно от Любека и Висби вместе, а начальник фактории назначался попеременно — раз от Любека, другой после того от Висби. Но Готланд год от году упадал; Любек год от году возрастал в своем значении; — под его первенством поднимались другие города, и в XIV-м веке союз Ганзы совершенно образовался. Составился стевен — сейм союзных городов. Тогда новгородская фактория внутри получила более самостоятельности, а в важнейших случаях стала зависеть от сейма. Ему принадлежало верховное разбирательство спорных дел, назначение пошлин, постановления о способах ведения торговли. Тогда и посольства, и сношения с Новгородом делались от имени Сейма или всего Союза. Участь готлапдекого (или готского) двора в ХШ-м веке неизвестна; вероятно, он боролся и соперничал с немецким, пока наконец должен был уступить. В XIV-м веке готский двор уже находится в подчинении у немецкого. В 1351 г. было издано постановление, воспрещавшее продажу пива на готском дворе, — доказательство, что готский двор находился уже в полной зависимости от Ганзы. В 1402 г. готский двор был отдан в пользование немецкому купцу по распоряжению уполномоченного в Висби, сроком на десять лет. Таким образом, готский или готландский двор был уже не особое торговое учреждение, а только здание, принадлежавшее немецкому двору.

II. Договоры с Ганзой и права немецких торговцев в Новгороде

Отношения немецкого двора и вообще торгующих иностранцев к Новгороду определялись в договорах, заключаемых Новгородом с Ганзой. Существует пять древних таких актов[126] из которых пространнее других излагают правила два; — первый, однако, некоторые ученые считают только одним проектом, не утвержденным формально [127]. Ризеикампф справедливо замечает, что если этот договор действительно не более как проект, то все-таки в нем сохраняются обычаи, наблюдавшиеся в древности и составлявшие обычное право сношений Новгорода с варягами. Через столетие, именно в 1371 году, мы видим действительно примеры, что немецкие послы сами написали проект для подписи новгородцев, но последние не согласились на него. Таким образом видно, что встарину было в обычае у немцев составлять договоры как будто от лица Новгорода и потом уже предлагать. Второй документ относится к 1268 — 1270 годам, заключен князем Ярославом, которого новгородцы принудили не нарушать прав немецких купцов. Время, указываемое для этого документа, подтверждается тем, что ливонский ланд-мейстер Отто фон-Роденштейн извещает любечан о счастливом исходе дела, совершенного послами их, Генрихом Вуллентуном, Людольфом и Иаковом, а эти самые имена встречаются в договоре.

Немцы старались держаться в Новгороде особой колонией и составлять отдельную корпорацию, которая управлялась собственными правилами. Внутренние дела немецкого двора ни в каком случае не подлежали рассмотрению и вмешательству новгородского правительства. Немцы могли свободно приезжать в Новгород и проживать в своем немецком дворе на известных для них условиях: Новгороду до этого не было дела. Из многих ганзейских контор, находившихся в разных городах Европы, ни одна не была настолько изолирована от местного общества, как новгородская. Тогда как в Лондоне и Брюгге встречались случаи, когда торгущие члены Союза могли обращаться к посредству местной управы по своим делам, в новгородской конторе таких случаев не представлялось. Новгородский подвойский и бирич не смели войти в немецкий двор. Если новгородец имел дело до немца, он должен был обращаться к начальству немецкого двора, выборному альдерману, и только тогда, когда был недоволен судом его, обращался к своему правительству, но не иначе, как к высшим правителям, посаднику и тысячскому: второстепенные судьи и правители не могли решать тяжбу новгородца с немцем. В таком случае суд производился обыкновенно при посаднике или тысячском и при выборных купцах, имевших значение судных мужей, на дворе церкви святого Ивана-на-Опо-ках; но установлены были правила, клонившиеся к предотвращению невыгодного положения немецкой стороны. Таким образом, по первому документу, в тяжебном деле свидетелей должно быть непременно два: один новгородец, другой немец, и когда их показания бывали сходны между собой, тогда они считались юридическими доказательствами. В случае разногласия, бросали жребий: чье свидетельство следует принять за истинное. По второму, следует представить обоим одного и того же свидетеля, и если не будет такого, то дело решалось жребием: в чью пользу жребий выпадет, того свидетеля показание принималось за истинное.

Насилия и обиды по новгородскому праву наказывались пеней: за убийство посла, священника и альдермана 20 гривен, за простого купца — десять гривен серебра. Новгородцы тем же правом пользовались за границей. За рану платилось полторы гривны, а за рану рабу по первому документу гривна, за удар или пощечину по первому документу полгривны, по второму три фердинга. По первому документу, тот, кто вламывался в немецкий двор и производил в нем буйство, платил тоже двадцать гривен, хотя бы и не сделал убийства, и десять гривен тогда, когда пустил во двор камень или стрелу. Во втором документе за такие поступки глухо определено — судить по обычаю (пошлине). Ни новгородец за границей, ни немецкий торговец в Новгороде не могут быть арестованы за долги. Арест на имущество иноземного торговца мог быть наложен только тогда, когда суд о долге в продолжение трех лет не мог дать решения. С другой стороны, для того, чтобы долг иноземному торговцу был скорее выплачиваем, постановлено было, что с задолжавшего разным лицам новгородца прежде всего взыскивался долг иноземцу. Торговля была меновая или же должна была производиться на металлы, которых достоинство оценивалось и гарантировалось правительственными лицами и утверждалось штемпелем. Новгород обязывался принимать под свою ответственность иноземных купцов, коль скоро они достигали острова Котлина, составлявшего границу Новгородской Земли. Доплывши до Котлина, иноземцы посылали передовых до устья Невы и давали о себе знать; тогда Великий Новгород высылал пристава и отряжал купцов для принятия гостей, — они провожали их до самого Новгорода. Иноземцы имели право брать новгородских лоцманов для провода судов от устья Невы до Ладоги. От Ладоги по Волхову нанимали других лоцманов, которые исключительно занимались проводом судов через волховские пороги (Vorsch). Так как здесь уже морские суда не годились, то иноземцам давали особые приспособленные к тому суда; они перекладывали на них свои товары и плыли на них по Волхову. Новгород ручался за безопасность гостей, но избавлялся от всякой ответственности, если они не дали о себе знать и не просили содействия новгородского правительства. Иноземцам на пути по Неве предоставлялось право рубить деревья для снастей. В случае какой-нибудь покражи, вор судился в Ладоге, если покража сделалась на Неве; а если она сделалась во время пути по Волхову, то — в Новгороде; в первом документе значится, что в такомслучае вор отплачивался двумя гривнами, если он украл на полгривны кун; но должен быть наказан розгами и клеймен на щеке или заплатить десять гривен тогда, когда цена украденной вещи не выше полгривны; за важнейшее воровство казнили смертью.

Достигая Гостинополья, гости подвергались осмотру и облагались легкой пошлиной, но без платежа ее. От Гостинополья гости плыли в Новгород и приставали к берегу в городе, и только здесь платили положенную в Гостинополье пошлину, более как благодарность за содействие к благополучному прибытию судна. Пошлина эта была по гривне с ладьи; а с судов, нагруженных льном, мукой, пшеницей, платили полгривны; суда, нагруженные одним съестным, ничего не платили. С берега извозчики брали иноземные товары на возы и провозили на немецкий или готский двор. Чтобы избегнуть с одной стороны конкуренции рабочих, с другой — недоразумений и жалоб, установлена была однажды навсегда плата рабочим, необходимым при провозе и выгрузке товаров; — постановлено было, что лоцманы, проводившие суда по Неве, получали по пяти марок кун или один окорок, а от Ладоги до Новгорода и обратно по три марки кун или пол-окорока. Извозчики, возившие товары с суден до дворов, брали за провоз до немецкого двора по 15-ти кун, а до готского десять кун с каждого судна, а с отходящих по полгривне кун. При отъезде за границу гости давали одну гривну церкви, называвшейся Fridach, это — церковь св. Пятницы, построенная компанией, новгородских купцов, торговавших с иноземцами. Сверх того, при продаже весовых товаров иноземцы платили весовую пошлину (по две куны от капи) [128].Все эти привилегии давались новгородцами как немцам, так равно и готландцам. Свободная торговля предоставлялась не только в городе, но и по всей Новгородской Земле; позволялось торговать и с инородцами в Ижо-ре и Кореле; но Великий Новгород не принимал на себя ответственности, если бы что-нибудь дурное случилось в путешествии с иноземным торговцем. Так как Новгород часто бывал тревожим войнами и внутренними волнениями, то иноземцы старались оградить себя на этот случай. С кем бы ни находился Новгород в войне, проживавшие в нем иноземцы пользовались полным нейтральным положением. Гости беспрепятственно могли ездить, как летом, так и зимой. В самом городе, чтоб иноземцы случайно не сделались жертвой смут, постановлено было, что близ немецкого и готландского дворов не должны собираться молодцы играть на палках — обычная новгородская игра, которая в немецком документе называется (вероятно, испорченным словом) "велень"; сверх того, чтоб на восемь шагов кругом, около иноземных дворов оставлено было незастроенное место. Если двор почему-нибудь оставался пуст, то он поверялся владыке и юрьевскому архимандриту. Впрочем, правила, обеспечивавшие иноземцев, не всегда соблюдались и не могли соблюдаться строго, особенно, когда Новгород находился в неприязненных отношениях с соседями и особенно с Орденом. Кроме главного водного пути, существовали еще другие, и именно через Псков: суда достигали Пернова или же Нарвы; товары шли по Нарове, или перевозились по сухопутью до Эмбаха; ладьи везли по этим рекам товары до озера, а потом до Пскова. В случае небезопасности водного пути, главные товары везли сухопутьем через Вирланд. Кроме указанных путей, запрещалось возить товары другими путями; и всякий другой самовольно избранный путь наказывался как контрабанда.

[107] Пс, I. 43.

[108] Между прочим замечателен обычай, показывающий большую свободу женского пола, чем в Московщине. Таким образом, когда в старой Московщине невеста была закрыта до самого того времени, когда делалась женою, у новгородцев таков обычай: жених с своим поездом, "вершниками" (дружками) и тысячеким, приезжают к невесте; невесту выводят закрытою; но тысячекий и вершники кричат: "Мы не фату приехали смотреть, а невесту!" Невесту открывают. Тогда они спрашивают жениха: люба ли ему невеста, а невесту - люб ли ей жених? И тот и другая отвечают поклоном друг другу, потом невеста подносит всем вина и, наконец, чокается с женихом чарками: оба стараются ударить сильно, так, чтоб из своей чарки вылилось вино в другую, а кто пересилит, тот будет иметь первенство,по народной примете. Этот обычай, не наблюдаемый в Московщине, намекает на такие нравы, где женщина стояла с достоинством в понятии и общественном значении.

[109] Так в одном послании митрополита Фотня к новгородцам говорится оффоциально священникам: "а котории не по закону живут с женами без благословения поповского понялися, тем епитимия три лета, как блуднику, да совокупити их, и учите и приводите их правилам веры, дабы с благословением с женами, а не с благословением восхотят жити, ино их разлучили, аще не послушают, и вы, попы, не принимайте их приношения и дары им не давайте.

[110] Никон., III, 211.

[111] О битье бочек см,: "Русская Старина" 1880 г. январь, статья Н.И.Костомарова по поводу книги А.Никитского: "Великий Новгород. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде".

[112] Егда бо придет самый праздник Рождество Предотечево. тогда во святую ту нощь мало не весь град возмятется, и в селах возбесятся в бубны, и в сопели, и гудением струнным, и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плясанием. женам же и девам и главами кивание и устнами их неприязнен клич; вся скверные бесовские песни, и хребтом их вихляние, и ногам их скакание и топтание, ту же есть мужам и отроком великое падение, ту же есть на денское и девичье шатание блудное им воззрение, тако же есть и женам мужатым осквернение, и девам растление. Что же бысть во градех и селах в годинуту? Сотона красуется... кумирское празднование и проч.

[113] Исходят огавницы мужие и жены, чаровницы по лугом и по болотом, и в пустыни, и в дубравы ищущи смертные отравы, отравнаго зелия на пагубу человеком и скотом, ту же и дивия корения копают на повторение мужем своим. Пс, 1, 279.

[114] Эта черта сохранилась до нашего времени в России, и пример новгородской истории указывает на глубокую ее древность. Известно, что в недавние и близкие к нам времена бывали случаи, когда города горели беспрестанно, пожары следовали один за другим и распрострянались полосами.

[115] 1211, 1217,1231,1267,1275. 1290, 1299.

[116] 1311. 1326. 1329. 1340. 1342, 1347. 1348. 1368, 1371, 1379, 1384. 1385, 1386, 1390, 1391, 1394, 1396, 1397, 1399 г.

[117] 1403, 1405, 1406, 1407, 1419, 1424, 1432, 1433, 1422, 1471.

[118] 1320, 1337, 1386.

[119] 1426. 1433. 1458. 1459. 1465. 1466. 1471, 1493, 1496, 1500. 1507.

[120] В первой Псковской Летописи под 6822 (1314) г. — "изби мразь всяко жито"; тоже под 6943 (1435): "мороз быст в Петрово говенье, поби рожь на поли".

[121] Пс. Л., I, 209-6944 (1436) "мраз поби обилие, в жатву уже, в всей новгородской области" (Новг., Л., IV, 121).

[122] В Псковской 1-й летописи под 6811 (1303) г. "бысть зима тепла, без снега и бысть хлеб дорог вельми" (Новг. Л., IV, 121).

[123] Как мешали произрастанию и уборке хлеба дожди, видно, например из следующего места Псковской Летописи: "зима была добре снежна", а весне вода была велика в реках и не памятячь люди таковой поводи, мельниц много теряло, а не лето было дождливо в сенокосе и в жатву, а рожь жати починали в Богородицкий пост поздно, а рожь худа родилася, с весны были северные ветры и мразы и до Петрова говения, а яровой хлеб был добр, да не дало обряжати хлеба и ржи и яра дожжами, ни сеяти хлеба ржи, после Успеньева дня Пречистые да до Воздвиженьяго дня честнаго креста дожди".

[124] "Понде дождь силен и потопе иное все в погребех, — иное на площадех (1337 г. Новг. Л., 1, 78); бысть вода велика в Волхове якова не бысть была такова николи же, по Велице дни на 3-й недели в среду и снесе великаго мосту 10 городень (1338. Новг. Л., 1, 78); в 1421 г. бысть вода велика в Волхове и снесе Великий мост и Нередичской и Жилотужской. а с Коломец и церковь снесе св. Троицю а в Щилове и на Соколнице и в Радоковицах и Вескресении в Людине конце, в тех церквах только на полатех пели, а по концам хоромы и с животы снесе" (Новг. Л., 1, 109).

[125] Вшедши туча сильна с полудни, испущая гром страшен и молния огненая с небеси блескающе, яко весть мощно человеком видети, и прншедшн ста над градом, и убо туче-носный облок на огнено видение преложися, и в тацих же облацех помышляху людие всяко огнено быти или пламени пожигаа грешники, и убоявшеся людие от страха и ужасошася вопияху койждо: Господи помилуй! Бысть дождь силен, и град, убо и камеиие являшеся из облака". Новг. Л., 11, 139.

[126] Ярослава Владимировича 1195 г.. Александра Невского 1257 — 1259 г.. неизвестный, считаемый проектом, договор Ярослава Ярославича около 1270 г., договор Андрея Александровича около 1301 — 1302 г.

[127] Главное, на что опирались для подтверждения этой мысли, было то, что в этом акте предоставляются немцам такие выгоды, которые едва ли возможно допустить со стороны Новгорода; например, предоставляется суд немцам над новгородцами в случае тяжбы с немецкими торговцами; допускаются телесные наказания, которых не было в Новгороде. Такого мнения держались Сарторий и Карамзин. Другого мнения были Лерберг и Славянский, раэвииший эту мысль в своем сочинении: "Историческое обозрение сношений Новгорода с Готландом и Любеком". Они считали его действительным договором. Время составления этого акта также было предметом недоразумений и разноречий. Славянский указывал на один документ (в Codex Lubec). нз которого видно, что мир в 1270 году заключен такой же. как некогда во время Вольквина и епископа Альберта, и полагал, что договор, на который ссылаются здесь, как на давно происходивший, есть именно этот самый. Лерберт относит его к 1201 году, Славянский — к 1229 г. Первый основывается на известии Новгородской Летописи, что в тот год (1201) последовало примирение с варягами, после того, как тринадцать лет перед тем варяги были изгнаны из Новгорода. Славянский относил составление этого документа к 1229 году на том основании, что в этот год новгородский князь Ярослав Всеволодович предпринимал поход против Риги, — псковичи не пошли с ним, отговариваясь тем, что они в мире с Ригой, Тогда новгородцы отказали своему князю в содействии и заключили мир с немцами. Риженкампф (Der Deutsche Hof zu Nowgorod, 68) справедливо замечает, что о документе этом основательно можно сказать только то, что он должен был состояться не ранее 1206 — 1219 годов и не позже 1293 года. В промежутке первых годов княжил в Новгороде князь Константин, о котором говорится в документе как о князе, ранее договора даровавшем немцам привилегии в Новгороде, не позже 1293 года, потому что остров Верно, упоминаемый в договоре как владение новгородское, сделался тогда шведским владением. Что же касается до точного определения года, когда этот документ мог последовать, то Ризенкампф приблизительно готов принимать 1231 год, когда в Новгороде был голод, а немцы доставляли туда хлеб и сделали, по сознанию туземных летописей, большое благодеяние краю. Андреевский считает его только за проект, а не за настоящий договор, указывает на слово postulant, которое может служить доказательством, что здесь немцы только предлагают условия, изложенные в документе, но судом еще не утвержденные (jura et libertates prescriplas quas hospites mercatores sibi in dominio regis eo nogardensium sibi fieri postulant).

[128] В первом договоре, лоцманы, доводившие немецкие суда до Рыбацкой слободы, получали по 8 куньих мордок (VIII capita martarorum) и по два полотенца (верно, куски холста).