Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По новгородским волостям суд производили посадничьи и великокняжеские тиуны, в судебных избах, называемых одрина-ми; но таким же порядком, как в городе, выбирались приставы по одному с каждой стороны. Вероятно, существовали везде народные суды по местным обычаям, о которых до нас не дошло подробных известий, так как великие князья беспрестанно жаловались, что новгородцы отнимают у них княжщины (княжеские статьи дохода), то, вероятно, в большей части случаев великокняжеских тиунов и не было. Тиуны никак не были разбиратели дела. Даже после падения независимости, когда по Новгородской Земле управляли великокняжеские наместники и их тиуны, кроме них были еще судьи, разбиравшие дела, — пред наместником или тиуном,который на основании производившегося процесса оправлял и обвинял. Кроме судей, на суде были судные мужи — целовальники, имевшие то значение, как в самом Новгороде докладчики.

При судебном рассмотрении дел для доказательств служили грамоты, улики, послухи, свидетели и показания сторонних людей по расспросам. Псковская судная грамота показывает, что при спорах о праве владения, о займах, о покражах и вообще в делах, касающихся собственности, грамоты служили важнейшим доказательством. Правая грамота, т.е. решение суда в пользу одной их тяжущихся сторон, имела юридическую неприкосновенность: ни князь, ни посадник не имели права нарушить ее, лишь бы она сама не была фальшивая. По смыслу этой правой грамоты, тяжущиеся должны были урядиться между собою; могли они, однако, урядиться и не сообразно с приговором, лишь бы у них последовало обоюдное согласие: тогда составлялась рядная грамота, и она, как и правая, оканчивала все тяжебное дело. В ней полагалась пеня, которой подвергался тот, кто ее нарушит. Улики (долики), т.е. очевидные признаки и свидетельство послухов (знающих обстоятельства дела) служили как для решения гражданских исков, так и при обвинении в преступлениях. Послух не мог ссылаться на другого (а послуху на послуха не быть); не мог быть послухом в Новгороде псковитянин[91] также одерноватый или холоп; но позволялось быть послухом холопу, когда тяжба велась с холопом (а холоп на холопа послух). Если оба тяжущиеся ссылались на одного послуха, то показание послуха решало дело как бы голосом третейского судьи. В противном случае, если один из истцов отрицал послуха, то мог вызвать его на судебный поединок (поле, Божия правда) или заставить присягнуть (рота). Выгода предоставлялась в этом сдучае тяжущемуся, ибо вызывал он, а не послух, и если сам он был нездоров, или стар, или слишком молод против послуха, или принадлежал к духовному званию, то имел право поставить против него наймита. Послух должен был выходить на поединок сам лично, а ставить за себя другого ему не позволялось. Если судились женщины, то присуждалось поле женщине с женщиною, но уж тогда женщина никак не могла против соперницы назначить наймита. Впрочем, псковская грамота дозволяет при спорах о долгах нанимать наймитов обеим женщинам.

Вообще наблюдалось правило, как в Новгороде, так и во Пскове, чтоб боен, шел на бойца, а небоец на небойца. Поле и присяга (рота) вообще служили средством открытия истины, когда нельзя было се доискаться юридическим путем. Полем заведовали приставы, получавшие за то определенную плату с побежденного. По юридическому значению поля, оно не должно было оканчиваться убийством. Было достаточно, когда один другого повалит на землю; тогда победитель брал с побежденного свой иск и сверх того снимал с него доспех. Бились чаще всего дубинами; но из известий, относящихся к XVI веку, видно, что употреблялись короткие мечи, о двух остриях с отверстием посреди, куда вкладывалась рука, также топоры; сражающиеся надевали на себя кольчуги и латы. Поле присуждалось обыкновенно тогда, когда ответчик почему-либо признавал неверными письменные свидетельства, представленные истцом, или их недоставало, но были какие-нибудь данные, не дозволяющие признавать иска совершенно лишенным основания, или же когда ответчик не признавал свидетельства послуха и с ним вступал в поединок. Обыкновенно вызов в бой с истцом предоставлялся ответчику, и при этом он имел возможность выбирать что-нибудь для предложения: или поле, или крестное целование — роту. Если дело шло о вещи, то он клал эту вещь у креста и потому вошло в обычай выражение: у креста положить, т.е. предложить присягу (роту). Рота много раз была порицаема духовенством. Арихиспископ Ioaiiii III в начале XV века установил вместо целования креста, в делах о пропажах и покражах, ходить к иконе св. исповедника Гурия, Самона и Авива, которой приписывалась благодать открывать похитителей. Верование это возникло после какого-то знамения, бывшего 21 декабря 1410 года от этой иконы, по поводу похищенных церковных сосудов; похитители были обличены пред этою иконою. У стен св. Софии построена была маленькая церковь св. Гурия, Самона и Авива, и там-то, вероятно, сходились ротники. Священник служил литургию на просфоре, нарочно для того приготовленной, с изображением крестообразно расположенных четырех крестов. Три раза: первый — при входе в церковь, второй — пред иконою св. исподвеник, а третий — вынимая частицу из просфоры, читал он молитву св. исповедникам,сочиненную архиепископом. Кроме того, для узнания истины двум тяжущимся давали съесть хлебец с написанным на нем Божним именем. Кто съедал, тот тем показывал свою правоту; а кто был виновен, тот не решался съесть его; кто же отказывался идти к хлебцу вовсе, того признавали виновным без Божия и без мирского суда. Архиепископ учреждал такой способ прибегания к религии ради открытия преступлений и в то же время запрещал ходить на роту.

В поземельных спорах существовал обычай, приближающийся к роте: обычай ходить с иконою по меж спорной земле; этот обычай был равносилен полю; истец мог предлагать то или другое. Прошедший по меже с иконою оправдывался, если только судьи находили возможным допустить это. Во Пскове пособники не допускались; каждый должен был заботиться только о собственном деле; только за женщину, малолетнего, чернеца, черницу, старого и глухого могли явиться в суд пособники. По новгородской судной грамоте также запрещается ходить толпою в суд в качестве пособников для предупреждения навадки, но в каждой тяжбе было, как сказано, двое рассказчиков, которые, таким образом, были пособниками дела. Они были от конца или улицы, или сотни, или от ряду, куда тяжущиеся принадлежали. В Новгороде, кроме целования креста в значении роты, истец и ответчик пред начатием дела должны были целовать крест. Каждый должен был целовать крест сам за себя; но сын за мать, а муж за жену могли исполнить крестное целование, когда дело шло об имуществе, принадлежавшем такой особе женского пола. Сверх того, каждый вместо себя мог послать другого — "ответчика", т.е. доверенного. По отрывочности новгородской судной грамоты невозможно доискаться подробностей, которыми руководились при суде.

Замечательно, что новгородская судная грамота принимает меры, чтоб дело не затягивалось. Нельзя было запутывать тяжбы, примешивая к ней другие дела; надлежало окончить одно дело, а потом уже исследовать другое. Когда речь шла о земле и истец требовал поверки на месте, то, чтоб дело не затягивалось, выдавалась срочная грамота, определявшая время по разным пространствам: полагалось на сто верст три недели, и если срок протягива\ся долее, то дело проигрывалось. Вообще дела о землях не должны тянуться долее двух месяцев, а дело, которое могло рассмотреться внутри города, — не более одного месяца. Если один из тяжущихся являлся, другой медлил, то последний проигрывал дело. С другой стороны, докладчики, без которых не могло производиться дело, подвергались штрафу, когда не являлись в суд, а если не решали дела в определенное время, то истец мог обратиться к Великому Новгороду и взять от него приставов, которые уже судили самых докладчиков и при себе заставляли решать дело. Точно так же, если дело замедляли судьи, истец имел право брать от Великого Новгорода приставов на судей.

По отношению к сословиям и состояниям юридические новгородские понятия соблюдали строгое равенство на суде [92].

Никто не мог быть арестован без суда; подлежавший суду получал извещение, и если не являлся, то следовало другое, наконец третье; и только после того не являясь, он лишался своего иска. Если он назнавал день, когда явится в суд, его не беспокоили, но более трех дней не мог он медлить. После выдачи судной грамоты, если обвиненный мог уладить дело мирно, с судьями и приставами, ему давался льготный месяц, в который его не задерживали; он имел возможность без принуждения сам исполнить приговор суда или иначе сойтись с противником; по прошествии этого месяца, если он не исполнил присуждения, посылались за ним пристава и принуждали. В случае, когда он уклонялся и хоронился, то подвергался казни всем Великим Новгородом.

Нигде не видно употребления пытки. Не существовало телесного наказания, исключая холопа, которого мог бить господин за вину. Только в последние годы независимости Пскова появился там московский кнут, как предвестник разрушения старого свободного порядка. Обыкновенно наказание состояло в денежной пене, а за тяжкие преступления следовала смертная казнь. В таком случае преступника отдавали истцу, и тот собирал граждан и предавал его казни. Уголовные дела против личности имели значение гражданских; начинались тяжбы, и обвиненный отдавался головою обиженному, который мог с ним поступить по закону, но мог и простить. Суд над изменниками и преступниками, виновными против общественного спокойствия, принадлежал вечу: преступника судил и казнил весь Великий Новгород. Суд и казни общественные так похожи на народные восстания, что в летописных сказаниях не всегда можно решить, где было восстание и где суд, и одно от другого отличалось только большим или меньшим участием всей народной массы в негодовании к осужденным. По старинному понятию, было два рода тяжкой народной казни: смертная и потребление или отдача на поток; третий род казни была ссылка; она встречается в летописях однажды — над Якуном, которого в 1141 году сослали в Чудь. Но так как перед тем его ограбили, то, быть может, ссылка эта была уже обычным последствием отдачи на поток. Обычная смертная казнь в Новгороде была утопление: осужденного сбрасывали с моста. Но сверх того существовал также обычай вешать; впрочем, сколько можно заметить, вешали только по время походов изменников; в Двинской Земле вора, пойманного в третий раз в краже, вешали, и вообще всякого пора, хотя бы и в первый раз уличенного, пятнали. Во Пскове повешение было такою же обычною казнью, как в Новгороде утопление, и нигде не видно, чтобы во Пскове топили. Смертная казнь, по Псковской судной грамоте, постигала церковного вора, всякого вора, уличенного в воровстве трижды, зажигателя и пе-реветника (изменника). Сожжению предавали зажигателей и волшебников. В Пскове пойманного в поджоге чухну в 1496 году сожгли. В Новгороде во время сильных пожаров народ в ожесточении бросал в огонь подозрительных и часто невинно; это было больше следствие раздражения, чем народный суд и казнь, тем более, что тогда же подозреваемых в поджигательстве не только жгли, но и топили; следовательно, из этого нельзя еще заключить, чтобы в Новгороде по суду следовала зажигателям такая казнь. Сожжение за волшебство встречается только один раз в Новгороде и один раз в Пскове. В Новгороде в 1227 году сожгли на Ярославовом дворище, следовательно по приговору веча, четырех волхвов, а в Пскове в 1411 году сожгли двенадцать вещих жонок. Эти казни, столь обычные на западе, кажется, оттуда перешли к нам, однако не вошли в обычай; и два случая, приводимые в летописях, вероятно, были исключительными, в особенности в Новгороде: летописец, сообщив известие о сожжении четырех волхвов, прибавил сомнение в их виновности и неодобрение этого поступка и, без сомнения, высказал тогдашнийй нравственный взгляд в этом отношении (творяхуть е потворы деюще, а то Бог весть). В Пскове последний год свободы ( 1509) казнили сожжением за кражу общественной казны. Другого рода казнь — отдача на поток, состояла в том, что народная толпа бросалась на двор осужденного и расхватывала его имущество, самый двор и хоромы разносили, иногда выжигали; его имение конфисковали. Иногда при этом самого виновного убивали, а чаще изгоняли со всем семейством и даже с роднёю, например, с братьями, племянниками и вообще близкими по крови. Иногда отдача на поток — разграбление постигало семейства тех, которых уже сбросили с моста. Так в 1418 году одного боярина свергнули в воду и потом разграбили его дом. Когда поток происходил юридическим образом, то раздел имущества осужденного велся правильно, по городовому делению; так в 1230 году ограбили Водовика Семена Борисовича и других бояр, и разделили их достояние по сотням. В 1209 году разграблен был двор Мирошки и Дмитрия и тогда избыток разделен был по зубу, по три гривны.

В разряд имущества, подлежащего дележу, входили и села, и рабы, и скот; все это оценивалось, продавалось и делилось на каждый двор, сколько придется. Слово "избыток" (избыток разделиша) побуждает предполагать, что не вся сумма проданного имения делилась: может быть, известная часть шла в новгородскую казну, и также князю. При таком всеобщем дележе и расхвате, случалось, схватывали и тайно, как об этом и упоминается в летописи [93]. Так, по замечанию летописца, одни трудились, другие входили в их труды. Остается неизвестным порядок такого расхвата имущества осужденных, право участия в нем тех или других граждан. Из примера 1230 г. мы узнаем, что имущества эти делили по сотням. Значит ли это, что участвовать в дележе могли только те, которые принадлежали к той сотне, в которой состоял осужденный, и всегда ли так соблюдалось, или же расхватанное имущество доставаться могло юридическим путем жителям по концам и улицам; где жили виновные — неизвестно.

Возможность наживаться на счет других была поводом к тому, что в Новгороде постоянно находились "ябедники", возмутители, которые легко подговаривали других, составляли кружок из черных людей, звонили на вече и обвиняли богатых и влиятельных бояр, то в перевете, то в неправом суде и в насилиях бедным людям. Вообще новгородцы не отличались ни кровожадностью, ни мстительностью: случалось, что осужденный на смерть преступник возбуждал своими просьбами сострадание, особенно если уважаемые люди подавали за него голос; и осужденного освобождали от смерти и позволяли вступить ему в монастырь — душу на покаяние отпускали. Так, одного из двинских изменников, пойманных с оружием в руках, избавили от Волхова, а потом так слабо стерегли его в монастыре, что он мог оттуда уйти и опять враждебно действовать против Новгорода. Бывало, даже осужденный и ограбленный, случайно ускользнувший от смерти, опять был в чести у народа; так случилось с посадником Якуном; он не только потерял все достояние, отданное на поток, но и сам был брошен с моста и, случайно спасшись от смерти, впоследствии был посадником. В новгородском народе была сильная впечатлительность, быстрая восприимчивость, недостаток обдуманности; делали по первому побуждению и после сознавали, что делали невпопад. Как толпа производила иногда свой суд, можно видеть из примера серебряного ливца Федора Жеребца, в 1447 году; его уличили в неправильном приготовлении рублей, призвали на вече, стали поить и допрашивать; он оговорил восемнадцать человек, что они заказывали ему делать рубли не по узаконенным правилам; тех схватили, — одних сбросили с моста, у других ограбили дома. Не видно, чтобы при этом было строго исследовано показание Федора Жеребца. Тогда, — говорит летописец, — весь город был в сетовании, а ябедники и иосульники радовались: стоило только на кого-нибудь сказать —и тотчас предавали того смерти, а имение его, обыкновенно спрятанное в церкви, разграбляли. И прежде подобное случалось, когда народ буйствовал, не рассуждая, по первому впечатлению. В 1316 году некто Данило Писцов был убит своим холопом, и убийца остался без наказания, объявив гражданам, что его господин держал перевет и благоприятствовал враждебному князю. Таким образом правило, чтоб холопу не верить, когда он будет говорить на господина, — правило, которым стесняли новгородцы своих князей, не имело приложения на вече; там, напротив, низший и бедный скорее мог быть оправдан в деле с богатым и сильным, по естественной злобе толпы к тем, которые над нею возвышаются. Летописцы нередко указывают, что народный суд постигал невинных. В 1137 году предавали потоку и разграблению приверженцев Всеволода. Тогда — говорит летописец — "сяго-ша и невиноватых". В 1194 году, когда возвратились новгородские отряды из несчастного похода в Югру, новгородцы, раздосадованные неудачею, нескольких человек убили, других обложили денежною пенею; на них взводили, что они погубили свою братью в походе; — но, видно, преступление не было доказано, потому что летописец прибавляет: "а то Богови суди-ти!". Под 1208 годом рассказывается о свержении с моста невинного Олексы Сбыславич: на другой день, в обличение несправедливости народного суда, заплакала Богородица у св. Якова в Неревском конце. Во время пожаров раздраженная толпа, подозревая, что город зажигают злодеи, без дальнейших рассуждений, обращала злобу свою на всякого, кто мало-мальски навлекал ее нерасположение; например, в 1442 году после сильного пожара народ схватил некоторых лиц; одних бросал в огонь, других с мосту в воду. Какие причины иногда руководили народом, можно видеть из примера над архиепископом Арсением в 1228 году: черному народу вообразилось, что из-за него стоит долго тепло осенью, ибо он, как говорили, неправильно поступил в архиепископский сан, и его выгнали с бесчестием. Подобно тому, в Пскове в 1407 году изгнали князя Данила Александровича по случаю мора; псковичи укоряли его, будто бы из-за него постиг их мор.

Неудивительно, что при таком образе народного суда летописец жалуется на неправосудие в новгородских волостях в XV веке. "Тогда, — говорит он, — в Новгороде не было ни правды, ни справедливого суда; восстали ябедники, устраивали четы и обеты и целовали на неправду; и стали грабить по селам и на волостях, и по городу; и стали мы в поругание соседям нашим; и по волостям было разорение и частные поборы, крик и рыдание, и вопль, и проклятия людей на наших старейшин и на наш город; ибо не было у нас ни жалости, ни правосудия".

VII. Усобицы

В Новгороде беспрестанно происходили раздоры, и молод-шие или черные враждовали со старейшими и богатыми. Люди, которые успевали возвышаться, тотчас возбуждали против себя злобу низших. Начальники, уже потому, что облечены были властью, подвергались неудовольствию черных людей. Начало личной свободы было всегда духом общественной жизни и взаимных отношений. Перевес общинной воли не подавил его до конца. Те же черные люди, которые злобствовали на богатых и влиятельных, сами же помогали их возвышению и оказывали им честь и повиновение, пока последние не раздражали массы и не наживали себе завистников и обиженных мстителей. Народ озлоблялся против бояр, но никто не думал, чтоб можно было не быть боярам. Нехороши бояре; надеются — другие будут лучше. Бедный завидует богачу и всегда чувствует от него оскорбление и презрение, готов разграбить его; но он вместе с тем знает, что так свет создан, чтобы были богатые и бедные, и сам, разумеется, желает лучше быть богатым, чем бедным. Уравнивающее начало народной воли не уничтожило и родового начала. Уважалось происхождение. Внук помнил деда и народ признавал за ним святость этого воспоминания. Христианская религия Должна была способствовать поддержке чести происхождений установлением порядка кровно-семейных связей. Византийские понятия о благородстве приравнивались к древним славянским родовым понятиям.

О временах, более от нас отдаленных, предшествовавших XII веку, исторические известия так скудны, что не осталось ничего о существовании в древности такой же борьбы старейших с мо-лодшими, бояр с чернью, какая является впоследствии. Еще меньше можно, по той же скудости источников вообще, даже и в последующие времена, проследить постепенность этой борьбы, ее видоизменения и поводы к ним. Однако из коротких, отрывочных известий и смутных преданий старины можно ощупью уловить, и в эти темные времена, следы той же борьбы, которая резкими чертами является в последующие века, о которых известия дошли до нас полнее. Еще до прибытия прусско-варяжских князей восставал род на род. Когда Перуна низвергли в воду, он бросил палку на мост и заповедал новгородцам биться между собою. Предание это показывает, что в памяти новгородцев их раздоры были очень древними. Народ этим как бы хотел сказать, что, по его понятию, то же и при дедах делалось, что после. По неясным чертам можно видеть не только вражду равных партий, но и борьбу старейших с меньшими, в некоторых событиях XI и XII века; например, в 1071 году, при князе Глебе, когда явился волхв и вызывался перейти Волхов, черный народ, долее упорствовавший в язычестве и, как видно, в то время еще не приладивший своих заветных чувств и понятий ко введенному огнем и мечом христианству, пошел за волхвом и посягал даже на епископа. Епископ, взяв крест и облачившись в богослужебные одежды, говорил: "Пусть идет за волхвом — кто верует в него; а кто верует кресту, — тот за крестом пойдет". Князь и боляре его пошли за епископом, а людие — то есть народ — за волхвом. Едва ли в этом месте можно разуметь под болярами князя исключительно дружину его, которая пришла с ним с юга. Иначе, если б под словом людие понимать всех новгородцев вообще, то надобно предположить, что христианство вовсе не имело никакой почвы в стране. И потому скорее можно толковать это место так, что христианство было распространено между старейшими, а язычество держалось в массе. Так везде было, и это, конечно, должно было способствовать раздвоению народа, выделению из массы лиц и родов, благо-приятству со стороны Церкви избранным — в противоречии с массою, различию понятий одной части народа от другой, сознанию собственного преимущества в тех, которые принадлежали к давним христианским семьям. Как все извне входящее в народную жизнь, и христианство должно было произвести раздвоение в народе и восставить понятие о превосходстве тех, которые приняли новое, пред теми, которые держатся того, что необходимо должно уступить свое место новому, а само исчезнуть. Поэтому, христианство, принимаемое, как везде, прежде классом зажиточным и влиятельным, должно было поддерживать противоречие между жизнью высших и низших слоев народа; а через то неизбежно поддерживались и начала неприязни между ними.

В ХН-м веке, в междоусобии, происшедшем по поводу князя Всеволода Мстиславича, видимо, играла роль та же вражда: тогда ограбили бояр, приятелей Всеволода, взяли с них в роде пени за приверженность к изгнанному князю 1.500 гривен и отдали другому классу — не боярам, а купцам, устроивать военный поход; крутитися на войну. Как в IX-м веке Новгород призвал прусско-варяжских князей для устроения порядка, сознавая, что у него самого нет ни ладу, ни складу, так и в половине ХП-го века новгородцы понимали, что им нужен князь именно потому, что у них вечная бестолковщина; что князь должен творить между ними "ряд" и тот, который не умеет этого сделать, — не годится быть князем. Так лод 1154 годом хулится один князь, — зане не створи им ряду, не боле раздьра. Здесь как нельзя яснее выказывается первоначальное понятие, что князь необходим, как внешняя правительственная сила над внутренней безладицей.

Во множестве смут, происходивших по поводу князей, не видно пружин, двигавших партии, стоявшие за того или иного князя, потому что летописцы скупы на изложение побуждений. Но в некоторых подобных описаниях закрались черты, показывающие, что тут не обходилось без той же постоянной борьбы классов. Из смуты, возникшей в 1418 году, о которой будет сказано ниже, видно, что на Софийской стороне, именно в Загородном и Неревском концах жили бояре, старейшие, и соперничество Торговой стороны с Софийскою, которое показывается с первого вида, как вражда двух местностей, часто может объясняться именно этою сословною враждою черного народа со старейшими. Так еще в 1157 году по поводу князя Мстислава Юрьевича Торговая сторона поднялась за князя, а Софийская против него. В 1218 году сделалась смута из-за посадника Твердислава. Прусская улица держалась за Твердислава. Четыре конца были против него, или же — ни туда, ни сюда. Дело началось с того, что князь Святослав арестовал какого-то Матвея Душильцови-ця. Распространился слух, что посадник Твердислав выдал этого человека князю, когда по новгородскому праву никто не мог быть лишен свободы без обвинения судом. Твердислав со своими пруссами пошел на битву. Началась драка у городских ворот; но тут разломали нарочно мост, вероятно для того, чтоб остановить смятение. Толпы плыли в ладьях на междоусобную битву. Тогда убили несколько прусс. Целую неделю волновался город. Наконец открылось, что тут было недоразумение. Твердислав вовсе не был виноват, а князь сам его не любил. Воспользовавшись неудовольствием против него, князь объявил, что сменит его. "За что? — спрашивали его: — виноват ли он!"

Князь не мог представить вины и должен был сказать, что нет. Это примирило Твердислава с народом. Все почувствовали, что князь нарушает права и кричали, что "князь присягал без вины не отставлять мужей". Твердислав отказывался от посадничества, говоря: "Вы, братья, вольны в посадниках и князьях." Народ оставил его на посадничестве. В 1255 году старейшие или вящие, и меньшие или молодшие стояли друг против друга открыто враждебно. Сторона меньших или простых была недовольна князем Александром, изгнала его сына и призвала его брата, Ярослава. Александр шел с военною силою против Новгорода. Вящие стали за Александра. Меньшие вооружились. Тогда — говорит летопись (в этом месте вероятно попавшаяся под руку сторонника народной массы) — старшие составили совет, как бы меньших побить и поставить князя на своей воле. Меньшие собрались на вече у св. Николы. Князь Александр, поддерживаемый старейшими, потребовал выдачи своих противников и в том числе посадника Анания; меньшие целовали Богородицу — стоять за новгородскую правду и за свою отчину. При посредстве владыки дела уладились так, что любимый черным народом посадник Ананий лишился должности. Народ в этом случае уступил силе: Александр угрожал чужою ратью. Примирению способствовало и то, что князь Ярослав, которого тогда хотела чернь, сам убежал из города. Чернь устояла на своем только в том, что Ананий остался без преследования. Посадником сделан был другой, из партии вящших. Но через два года, именно в 1257 г., чернь взяла свое. Приезжие татары потребовали дани — десятины и тамни. Новгородцам непривычно показалась давать дань. Вящшие, державшиеся Александра, угождали ему и готовы были покориться ханской власти, наравне с остальным русским миром; вероятно, их располагал к этому страх, а иных могли руководить и личные виды, надежды возвыситься через угодничество сильным. Народ взволновался. Татары, пришедшие в Новгород с этим предложением, ушли безуспешно. Нелюбимого посадника Михалка убили. Кто, — говорит по этому поводу летописец, вероятно, устами тогдашнего народа, — копает яму под другими, тот сам впадет в нее. Любимого посадника Ананию нельзя было только потому избрать, что он тогда уже умер. Поставили посадником какого-то Михаила Федоровича, переменили тысячского, избравши какого-то Жироху и, вероятно, убили прежнего; по крайней мере, кажется, под именем убитого Миши, о смерти которого говорится вместе с избранием нового тысячского, должно разуметь прежнего. Князь Василий, сын Александра, сначала потакал народному упорству; но когда убили начальство, он бежал.

Александр прибыл в Новгород с силою, ловил непокорных, обрезывал им носы, выколупливал глаза. На третий год после того, в 1259 году, явились татары, с согласия Александра, исполнять то, чего не могли прежде сделать в Новгороде, — то же исчисление, какое производилось в других местах России. Вместе с князем они остановились на Городище и послали в Новгород требовать числа (переписи). То был знак подчинения хану. Чернь воспротивилась. — "Лучше умереть за св. Софию и за домы церковные! — кричали простые новгородцы: — "Кто добрый человек, тот за святую Софию и за правую веру!" Но вящие рассчитали, что Новгород не сладит с татарами и с остальною всею Русскою Землею, которая пойдет на него по приказанию татар; а сопротивление воле сильных доведет их самих до разорения. Они убежали на Городище, и, вместе с татарами, готовились брать Новгород приступом. В черни было больше порыва, чем расчета; оставшись без бояр, чернь и смысл потеряла, и дар ее начал остывать. Тогда бояре вступили с народом в переговоры, стали убеждать и представлять, и убедили. Новгородцы размыслили, что сопротивляться трудно и, скрепя сердце, согласились. Все то, — говорит летописец, — наделали бояре, "творяще себе легко, а меньшим зло". Татары поехали по улицам и переписали жителей.

Народ не имел энергии довести до конца какое-нибудь дело без бояр; оттого партия старейших и брала верх; но черные не переставали выказывать свой протест восстаниями и сопротивлениями. Татарская перепись сделалась, как хотели бояре; но черные долго после того не могли забыть этого и долго выказывали свое сопротивление и боярам, и татарской власти. В 1270 году, когда изгнали князя Ярослава, один из его приятелей, отданный на поток, жаловался хану в Орде и доносил, что новгородцы не хотят платить хану дани и оставаться в покорности татарам; что бояре требовали от них дань хану, а чернь за то разграбила их дома и имущества. В 1290 году зазвонили разом У Софии и на Ярославовом дворище:одного, по имени Самойла Ратьшинича, убили на владычнем дворе; толпа бросилась на Прусскую улицу, гнездо новгородских вящших людей, разграбила там все дома и сожгла всю улицу. В 1342-м году произошел мятеж, который явно носит на себе характер сословной вражды. Какой-то Лука Варфоломеев, сын бывшего посадника Варфоломея и внук посадника Юрья Мишинича, набрав себе толпу холопов-сбоев, отправился за Двину и брал на щит заволочекие погосты. Там построил он себе городок Орлец. Заволочане его убили. Как видно, предприятие его нравилось черни. Он был ее любимец. Когда разнеслась весть, что его уже нет на свете, чернь кричала, что его там велели убить вящшие, и двух из них разграбила; они едва спаслись от смерти, убежавши в Копорье. После того сын убитого Луки явился в Новгород и требовал мщения за отца. По его наущению, новгородцы потребовали к суду укрывшихся в Копорье бояр. Убежавши от народного волнения, они не побоялись потом войти в Новгород: у них там были пособники. Обе стороны зазвонили вече на разных берегах Волхова (одни у святой Софии, другие на Ярославовом дворе); начиналась уже междоусобная брань, но владыка с наместником успели примирить их и остановить смуту. В этом неясном для нас событии видно только, что Лука и его сын угодили черному народу, и дело их стало делом партии простонародной против партии боярской.

Часто бояре, достигая звания посадника, тысячского или вообще должности, которая могла иметь влияние на дела, наживались на счет народа и навлекали народное мщение на себя, на свою родню и на весь свой класс. В 1350 году опять Прусская улица испытала почти то же, что испытывала шестьдесят лет назад. Вознегодовал народ на посадника Федора Даниловича, Лишил его должности; этого было мало, — посадник, должно быть, приобрел много выгод в свое посадничество; его изгнали, дом его разграбили; потом предали на поток его родню, брата, и тоже выгнали из Новгорода, наконец, перенесли вражду на всю Прусскую улицу — ограбили и разорили ее.

Нигде так наглядно не описывается это соперничество и вражда сословий, как в деле Степанка и боярина Данила Ивановича в 1418 году. Некто по имени Степанко схватил на улице боярина Данила Ивановича Божина и кричал к народу: — "Гос-подо! пособите ми тако на злодеа сего! " Видно, слова его попали на готовое уже раздражение против бояр; без большого разбирательства толпа бросилась к нему, схватила боярина, потащила на вече. Тогда одна женщина, — по выражению летописца, — "отвергши женскую немощ и вземши мужскую крепость", выскочила посреди веча и начала колотить его с неистовством, припоминая причиненные себе обиды. Потом боярина повели на мост и сбросили в воду. На его счастье, какой-то рыбник Личко Людин (из Людина конца), подхватил его в свою лодку. Тогда толпа бросилась на дом этого рыбника и разграбила его. Народ в своих побуждениях был не очень настойчив; дело бы тем и кончилось, да спасшийся от смерти Данило поймал Степанка и начал его мучить. Когда разнесся слух по улицам, что Степанко схвачен, побежала толпа с криком на Козьмодемьянскую улицу, где жил Данило. Боярин ушел; но тут загорелась у народа охота грабить и других бояр. Меньшие люди подняли знамя и с оружием кинулись на Яневу улицу, где жили бояре, разграбили несколько богатых домов; потом бросились в Загородный конец, ограбили на Чюдинцевой улице монастырь св. Николы, где хранились боярские пожитки, и достигли наконец гнезда боярского — Прусской улицы; тут дали им отпор. Черный народ легко мог составлять толпу на бояр; и у бояр были свои толпы вооруженных "паробков" из того же простого народа, — челядь боярская: эти паробки стали защищать своих господ. Удалые двинулись назад на Торговую сторону. Но вслед затем распространился на Торговой стороне слух, что с Софийской собираются толпы и хотят напасть на Торговую. Ударили во всех церквах в колокола тревогу. С обеих сторон вооруженный город бросился на мост. Началась свалка: "бяше же и губление" — повествует летопись — "овы от стрел, овы от оружиа, беша же мертвый яко на рати, и от грозы тоя страшныя и от взмущениа того великого встресеся весь град и нападе страх на обе стране". Вот тогда владыка Симеон созывает священников, сам облачается, и им приказывает облачиться, велит нести кресты и хоругви и образ св. Богородицы от св. Софии, идет сам на мост и, среди разъяренной массы народной, начинает благословлять крестным знамением на все стороны. Увидев владыку, старые посадники и тысячские подошли к нему и поклонились. Волнение стало утихать. Владыка отправляет архимандрита Варлаама, своего духовного отца, да протодиакона на Ярославов двор — отдать благословение степенному посаднику, и тысячскому, и народу и уговаривает, чтоб все шли с миром в свои дома. Волнение прекратилось. Конечно, к той же сословной вражде следует отнести и восстание, случившееся в 1421 году. Тогда Неревский и Сла-венский концы поднялись за землю какого-то Климентия Ор-темьина против посадника и бояр; разграбили их дома, до двадцати человек убили и своих неревлян потеряли двух человек. Следы подобного соперничества старейших и молодших видны и в пригородах. Так, например, в Торжке в 1340 году восстала чернь на бояр; и бояре, ограбленные, бежали в Новгород, едва успев унести душу. Черный народ не только ограбил их имущества, но разнес дома и опустошил их села.

Нередко этою сословною враждою пользовались сами бояре в своих распрях друг против друга; составлялись между ними противные друг другу партии и старались привлечь на свою сторону черный народ.Тогда в самой черни делалось раздвоение; одни ополчались за тех, другие за других бояр. Это особенно проявлялось в те времена, когда общественные бедствия поражали народные массы. Такой пример видим мы в 1230 году В ссоре посадника Водовика со Степаном Твердиславичем. Оба, как ясно вилно, были предводителями партий. Паробки посадника напали на одного приверженца Твердиславичева, Иванку Тимошкинича, и поколотили его. На другой же день партия, противная посаднику, зазвонила на вече на Ярославовом дворе, вооружила народ против посадника; собрались охотники и начали грабить двор посадника. Но посадник во свою очередь зазвонил на вече и поднял значительную массу народа против Ивана Тимошкинича, Якима Блунковича и Прокши Лашнева. Это были сторонники Твердиславича, подустившие народ грабить посадника. Посадник так хорошо умел повернуть дело, что народ озлобился на тех, которые пред тем стали было руководить его. Убили Якимова брата Волоса, сожгли двор Прокши; потом Иванка сбросили с моста; других привели к присяге, что они не будут мстить. Водовик взял верх, да не надолго. В тот же самый год, в его отсутствие ограбили не только его, но его братьев, его родню и много дворов его приятелей, бояр; одного из них, Семена Борисовича, убили; в заключение поручили посадничество врагу Водовика, Степану Твердиславичу.

Иногда составлялась партия, "коромольники", — как называет летописец; — поднимались на посадника и на все власти, низвергали их, грабили и в свою очередь терпели то же, что другим приготовляли. Так в 1332 году такие коромольники подняли народ, отняли посадничество у Федора Ахмыла и дали Захарии Михайловичу, ограбили села и дворы прежней партии; но в тот же год свержен был новопоставленный посадник. Точно также и в 1359 году лихие люди взбунтовали Славенский конец против заречан, то есть Софийской стороны, лишили посадничества Андрея Захаринича и дали Сильвестру Леонтьевичу. За-речане бросились на славенцев; на Ярославовом дворе сделалась сеча; нескольких человек прибили; одного убили до смерти; сла-венцы прогнали гостей за реку. Тогда поднялась вся Софийская сторона мстить свое бесчестье. Поднялась Торговая сторона защищать себя. Мост разломали. Обе стороны стояли вооруженные на берегу, угрожая одна другой. Между тем удальцы из Софийской стороны бросились на села бояр и богатых людей, живших в Славенском конце и начали их брать на щит. Но владыка Алексий с архимандритом и игуменами вышел к раздраженной толпе и возгласил: "Дети! не доспейте себе брани, а поганым похвалы, а святым церквам и месту сему пустоты. Не соступайтесь, дети, на бой! Примиритесь!" Убеждение его подействовало. Примирились; посадничество не досталось ни прежнему, ни тому, которого славенцы поставили, а выбрали нового. Как только какое-нибудь лицо возвышалось и чем-нибудь навлекало на себя нерасположение черного народа, составлялась шайка и замышляла ему какую-нибудь пакость. Так, например, в 1337 г. простая чадь , то есть толпа черного народа, озлобилась на архимандрита Ехипа, загнала его в церковь св. Николы и целый день и ночь держала его там. В церковь ворваться не смели, а он выйти боялся.

Вообще междоусобия в Новгороде или, как назывались они, "голки , не представляют слишком кровавых картин. До кровопролития не всегда доходили, а если оно и случалось, то ограничивалось смертью нескольких человек. Часто голка тем и кончалась, что соберутся враждебные стороны и, вооруженные, погрозят друг другу, побранятся, а потом помирятся и разойдутся. Но эти обычаи произвели в народе такие слои, которые руководились только эгоистическими расчетами и обращались очень неуважительно с чужою собственностью. Иногда молодцы собирались для грабежа. Новгород принужден был усмирять их. В 1291 году коромольники начали грабить Торг в Новгороде; на другой день вече осудило и свергло с моста двух заводчиков этого дела. В 1310 году собрались коромольники, пошли грабить села около города, принадлежавшие зажиточным людям. В 1314 году то же делалось во Пскове: грабили села, дворы и клети в городе, но псковичи казнили их до 50 человек и потом стало тихо. Во время пожаров часто происходили грабежи и бесчинства. В 1299 году сделался пожар, и злые люди, — как их называет летописец, придавая им это название, как бы особый термин, — пустились грабить не только дома, но и церкви, где, по обыкновению, прятались сокровища; они убивали сторожей и расхищали товары. То же происходило в 1311 году. Вероятно, большая часть опустошительных пожаров, которыми так часто страдал Новгород, происходила от поджигательства с целью грабить. Во времена дороговизны хлеба молодцы грабили села и дворы зажиточных людей, не дозволяя им наживаться на счет бедного народа, как обыкновенно делается в таких случаях.

В городе всегда была наготове толпа таких задорных и пьяных забияк, которые, как итальянские bravi, служили сильным, и богатые бояре держали их у себя на жалованьи, чтобы их услужливыми руками охранять себя от соперников, своей братии бояр, и от народных волнений. Митрополит Иона в 1448-1458 годах писал к новгородцам: "Мы узнали, что в вашем православном христианстве, в Великом Новгороде, в вотчине моего сына, великого князя, сотворяется некое богоненавистное и бо-гоотметное дело не только от простых людей, но от честных великих людей, — от наших духовных детей. Из-за какой-нибудь малой вещи зачинается гнев и ярость, и свары, и лжесло-вия, и многонародное сборизе с обеих сторон; угождая врагу диаволу, нанимают на такое злое и богоненавистное дело сброд-ней, пьянчивых и кровопрожадных людей, замышляют бои и кровопролития, и губят христианские души .

Во Пскове летописи не представляют нам подробностей о таких междоусобиях, как в Новгороде; но из кратких известий видно, что и там они случались, были и кровопролития: в 1385 г. произошли по неизвестной для нас причине драки и убийства (бысть сеча Псковичем промеже себе и много бысть мертвых).

VIII. Ушкуйники

Новгородские удальцы, не терпевшие стеснения своего произвола, искали раздолья, простора, подвигов за пределами Новгородской Земли и, таким образом, составили в XIV веке разбойничьи шайки, разносившие страх на востоке нынешней России, под именем ушкуйников (от слова ушкуй, означавшего лодку особой постройки). Войны со шведами приучили новгородцев к водяным набегам. Так в 1320 году Лука (может быть, Варфоломеев, который потом с толпою холопов-сбоев разорял Заволочье и там погиб) ходил в ушкуях на Мурман (на Норвегию), но был разбит. В 1339 году такие молодцы разоряли Корелу, признавшую власть шведов, а в 1349 г., когда Магнус предпринял свой крестовый поход против Новгорода, новгородские и двинские удальцы делали морские набеги на берега Норвегии (на Мурман). В 1340 году шайка новгородских лодейников сожгла Устюжну и воевала Белозерскую область; однако на них напали и отняли награбленное. В шестидесятых и в семидесятых годах XIV столетия новгородцы стали отличаться на Волге, оттого, что в то время по Волге и притокам ее развилась торговля и было кого грабить. В 1360 г. новгородские ушкуйники напали на татарский город Жукотин, разорили его, набрали там всякого добра и расположились в русских поволжских городах, особенно в Костроме. Татарские князья обратились с жалобою к хану, и хан Хидырь прислал к русским князьям послов с требованием выдать ему новгородских разбойников. По этому поводу князья владимрский, нижегородский и ростовский съехались в Кострому. Нельзя было потакать такому удальству, тем более, что татары с христианами вообще стали поступать так же, как новгородцы с татарами: в возмездие за Жукотин, в Болгарах, другом татарском поволжском городе, ограбили всех христиан, какие на ту пору там случились. Князья переловили ушкуйников, бывших на ту пору в Костроме, и выдали их татарам. В 1365-1366 годах трое бояр новгородских: Есип Варфоломеевич, Василий Федорович, да Александр Аба-кумович набрали себе толпу удалых и отправились по Волге. Их было двести ушкуев. Они пошли самовольно, без новгородского слова. Под Нижним Новгородом они напали на купцов бесермен (бухарских), ограбили их и многих убили. При этом, как видно, досталось не одним бесерменам, но и русским купцам. Великий князь Димитрий жаловался, что новгородские ушкуйники ограбили под Новгородом его московских гостей. Новгородское вече дало такой ответ: Это ходили молодые люди на Волгу, без нашего слова; да они твоих купцов не грабили, а грабили бесермен. За это не сердись на нас". Если новгородское вече не давало позволения на такие походы, то, очевидно, смотрело на них сквозь пальцы и, по общим понятиям того времени, пограбить и побить бесермен казалось дозволительно. Такое понятие должно было возникнуть, очень естественно, после того, что претерпели Русские Земли от татарского своевольства. И действительно, за свои самовольные разбои новгородские ушкуйники не только остались без последования, а одному из них тогдашних предводителей доверяли государственное дело; он послан был для защиты Торжка от тверичей. В 1369-1370 г. ушкуйники взяли Кострому и Ярославль. Эти набеги, вероятно, состояли в связи с враждою Новгорода к тверскому князю, который тогда посадил своего наместника в Костроме точно так же, как и в новгородском пригороде Бежецком-Верху. В 1374 году девяносто ушкуев напали на Вятку, ограбили ее, потом захватили Болгары, и взяли окупа 300 рублей. Потом они разделились на две партии: одна — из 50 ушкуев — отправилась На Низ к Сараю, а другая — из 40 ушкуев — пошла вверх по Волге, дошла до Обухова, ограбила Засурье и Маркваш, перешла за Волгу, истребила суда свои, конно прошлась по берегам Ветлуги, ограбила села и ушла к Вятке. Но самый свирепый набег новгородских ушкуйников на Поволжье происходил в 1375 году, когда новгородцы вместе с московским великим князем воевали под Тверью. Отправилось две тысячи удальцов; они плыли в семидесяти ушкуях; воеводами у них были: один по имени Прокопий, другой по прозвищу Смольнянин, вероятно так названный потому, что действительно был пришелец из Смоленской Земли. Эта шайка состояла не из одних новгородцев, но еще более из заволочан. Они приплыли рекою Костромою на Волгу, к городу Костроме. Костромичи, зная, чего можно ожидать от таких гостей, вышли против них с оружием; было костромичей пять тысяч; воеводою у них был Плещеев. Новгородцы сошли на берег и как только поняли, что костромичи встречают их не добром, то разделились на двое. Одна половина пошла прямо на костромичей, а другая зашла им в тыл, через кусты можжевельника. Они разом ударили на костромичей, — и спереди, и сзади. Воевода Плещеев первый оставил рать и побежал в Кострому: за ним и все пустились врассыпную. Новгородцы некоторых вдогонку убили, других повязали; третьи успели скрыться в лесу. Тогда ушкуйники вошли в беззащитную Кострому, простояли там неделю и ограбили ее до конца: они брали все, что им попадалось под руки; не оставляли даже того, чего не могли брать с собою; взяли только, что было подороже, а все остальное сожгли: такая у них родилась охота истреблять. В заключение, набрали они сколько хотели пленников, особенно женского пола, и поплыли вниз по Волге. Они пристали в Ниж-нем-Новгороде, награбили, что им приглянулось, и зажгли город. Отсюда они поплыли в Болгары и там распродали бесерменам женщин и девиц костромских и нижегородских, а потом поплыли еще ниже. Встретят по пути на судах гостей бесерменских — ограбят и людей перебьют; а встретят христианских купцов — только ограбят, а самих пустят живыми. Так достигли они Астрахани. Тут-то постигло их воздаяние и за костромичей, и за нижегородцев. Какой-то татарский князь Салчий заманил их лестью; и татары всех их перебили без милости, забравши все их имущество, приобретенное в русских городах. За этот-то поход Димитрий с князьями и с ополчениями многих русских городов подходил к Новгороду. Эти шайки, точно так, как и шайки Луки Варфоломеева в 1340 г., вероятно, наполнялись беглыми холопами, которые или сами продавались в рабство для того, чтобы взять деньги с господина, а потом убежать от него, или, будучи рождены в рабстве, находили себе единственный исход из него в таких странствованиях. Предлогом для походов таких ватаг, однако, было грабить и разорять бес-ермен и татар: это казалось извинительным по тогдашним обстоятельствам и понятиям; а на русских они озлились за то, что русские встречали их недружелюбно. На Кострому они нападали два раза. Очень может быть, что они питали особенную злобу именно к этому городу за то, что здесь перехватали и выдали татарам их братию, разорившую Жукотин.

Поступок Димитрия с Новгородом не искоренил совсем ушкуйничества, хотя новгородское правительство преследовало ушкуйников: так в 1390 г. по миру, заключенному Новгородом со Псковом, последний обязывался выдавать тех, кто в путь ходил на Волгу; — вероятно, гонимые в Новгородской Земле, молодцы думали найти убежище в Псковской. После костромского дела несколько раз еще встречаются в летописях известия о набегах ушкуйников. В 1379 году вятчане ходили в Арскую Землю и разбили шайку ушкуйников; воевода их Рязан, взятый в плен, был умерщвлен. В 1392 году шайка, составленная из новгородцев и устюжан, напала рекою Вяткою на Жукотин и Казань, и грабила гостей на Волге. В 1409 г. Анфал предпринял поход на Болгары: сто насадов шло Камою, сто пятьдесят Волгою.Это разделение шайки погубило ее: татары напали на тот отряд, который плыл по Каме, и разбили его; сам Анфал был взят в плен и отведен в тюрьму. Волжские насады не поспели на помощь камским.

IX. Новгородский удалец по народному воззрению (Василий Буслаевнч)

[91] Это, кажется, было только временно, по случаю распрей Новгорода со Псковом.

[92] А судити всех равно, как боярина, гак и житьего, так и молодчего человека. А. Э., I., 69.

[93] Ibid. Аще кто потаи похитил, а того един Бог ведает, от того мноэи разбогатевша.