И хоть Катя говорила, что нет, не нарочно, и даже показывала ту верхнюю пуговицу на пальто, родительница не очень верила и качала головой.
— Неужели нельзя поближе? — спросила Катя.
Они с Дориным шли из школы к доринскому дому.
— Мама не хочет. В старом фонде нет ванны, а мама о ней мечтает.
— И ехать оттуда час.
— Час и сорок минут, — поправил Дорин, — там новая школа. Мама говорит, прямо с понедельника.
— А меня кто исправлять теперь будет?
— Не знаю.
Они долго шли молча, потом Дорин сказал:
— Если хочешь, я буду приезжать в воскресенье тебя исправлять.
— У тебя музыкальная школа в воскресенье.
— Да, до трех. Ух, она мне надоела!
— Почему?
— Не знаю. Надоела, и все, там многим надоедает. Если б для культурного человека было не обязательно, я бы…
— А в четыре ты обедаешь.
— Да, потом обед. Час сорок к тебе и час сорок назад — три часа двадцать минут.
— Если ты выйдешь из дома в пять, ты не успеешь.
— Да, в восемь я должен быть дома.
— У нас скоро телефон поставят. Можно воспитывать меня по телефону.
— Придется по телефону.
— Или мы будем видеться посередине.
— По какой середине?
— Посередине твоей дороги. На площади у метро. Тогда тебе не час сорок, а только час, и мне всего сорок минут.
Они пришли домой к Дорину. Дома никого не было, и Катя стала помогать укладывать доринские книги.
— Это дневник, видишь? У тебя есть личный дневник?
— Начинала два раза, потом бросала.
Дорин показал свой дневник. У каждой записи стояла мамина пометка, правильная запись или нет.
В конце дневника записи были маленькие, по одному предложению.
«Сегодня я был на дне рождения у Кати Е.».
И мамина пометка: «Не вижу подробного рассказа».