Русская судьба : Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Был приказ перейти на рысь, и вскоре впереди показались смутные силуэты. Стрельба неприятеля не прекращалась. Вдруг я почувствовал сильный удар в правое плечо. По инерции я продолжал мчаться в атаку и даже выскочил вперед своего взвода. Однако скоро я ощутил, что обливаюсь кровью и стал терять сознание. Жорж Иванов подскочил и спросил, что со мной, и тут я понял, что ранен. Вся моя рубаха была в крови. Жорж, придерживая меня в седле, направился со мной в тыл. Помню, подъехал подполковник Лесиневич и приказал отправить меня на окраину села. Фельдшер Яченя пересадил меня в санитарную повозку и, перевязывая, ворчал о большой потере крови. Я был ранен в правое плечо. Пуля прошла ниже ключицы и вышла ниже лопатки. Повреждение было довольно сильным, больше года я не мог поднять руки. Вероятно, я потерял сознание, так как, когда я открыл глаза, был уже рассвет. Я увидел, что наши части строем идут по селу, а полковник Лесиневич отдает распоряжение везти меня в дивизионный полевой лазарет. У меня стало спокойно на душе от мысли, что наша атака была успешной.

Лазарет состоял из большой палатки. На матрасах лежали тяжелораненые, остальные сидели и полулежали. Врач сказал, что пока нет необходимости менять мою перевязку. Через некоторое время подъехали крестьянские подводы, на которые погрузили раненых. В нашей подводе лежал тяжело раненный офицер.

Пуля засела у него в позвоночнике и причиняла неимоверную боль. Подводы были без рессор. Вначале он стонал, а потом стал кричать от боли и требовать револьвер, чтобы застрелиться. Его мучения так на нас подействовали, что о своей боли мы и думать забыли. Через несколько часов мы подъехали к железнодорожной станции, где нас погрузили в теплушки с матрасами и соломой на полу. 9 августа я прибыл в Феодосию. Госпиталь был переполнен ранеными, во дворе стояли палатки. В одну из них меня и направили. Моим соседом оказался поручик Угрюмов. Мы с ним подружились. Когда ему предложили перевестись в офицерскую палату в главном здании госпиталя, он отказался, предпочитая быть со мной.

9. В Крыму

По прибытии в госпиталь меня вызвали на перевязку, первую после той, что сделал Яченя. Бинты слиплись от запекшейся крови. Сестра надрезала их и силой оторвала. Было очень больно, я крепко стиснул зубы, чтобы не кричать. Врач нашел, что рана гноится. От всунутых в рану тампонов было нестерпимо больно. Когда меня отнесли в палату, я был так измучен, что скоро уснул.

Потекли однообразные дни в больнице. Угрюмов и я много беседовали, играли в шахматы. В десятых числах сентября его выписали из больницы, и мы с грустью расстались. Рана моя заживала, но я должен был каждый день ходить на физиотерапию и делать гимнастику руки. Я часто сидел в небольшом парке неподалеку от госпиталя, вспоминая переживания, охватившие меня после ранения: радость, что остался в живых, радость, что смогу отдохнуть от постоянного напряжения, от почти ежедневных боев в течение шести месяцев…

Как-то ко мне в парке подошла девушка лет двадцати пяти, спросила о моем ранении, а потом стала задавать вопросы — какого я полка, где ранен, за что получил Георгиевский крест. Я насторожился и отвечал общими фразами. Она стала рассказывать о существующих в Феодосии и других городах организациях, которые готовят восстание в Крыму, поскольку все равно нет смысла воевать. Ушла она, посоветовав далеко не ходить одному, так как могут и подстрелить.

12 сентября я был выписан из больницы и приехал в запасной полк, размещенный в большом селе возле Джанкоя. От полковника Явленского я узнал о моем назначении в кавалерийское военное училище в Симферополь. Но врач заявил, что, пока я не пройду трехнедельного курса терапии, я никуда не поеду. В Симферополь я прибыл в начале октября. Начальник училища генерал Говоров был приветлив, но сказал, что, поскольку я не явился к сроку, мое место передано другому. Возвращаясь в полк, я встретил Алексея Каплана, с которым дружил еще в Ставропольской гимназии. Сперва Алексей поцеловал мой Георгиевский крест, а потом меня. Мы нашли укромный уголок и несколько часов беседовали.

Вернувшись в полк, я попросил отпуск, чтобы навестить сестру Таню в Мелитополе. Разыскав дом сестры, я увидел ее на балконе с какой-то дамой. Одет я был в форму своего полка: бескозырка с красным околышком и синим верхом. Кавалерийская шинель, наброшенная на плечи, скрывала ранение. Таня пристально всматривалась в меня, явно не узнавая. И вдруг вскрикнув «Павлик! Брат!» бросилась ко мне, стала целовать и так крепко прижала, что я сморщился от боли. Начались расспросы, показались дети: Вове, моему племяннику, было не больше четырех, а его сестра Наденька была еще в люльке. Приходили знакомые, родственники и все расспрашивали, кто победит: белые или большевики? Таня старалась меня получше угостить. Мне так понравилась заготовленная ею на зиму колбаса в бочонке со смальцем, что за восемь дней, которые провел у Тани, я съел всю колбасу и половину смальца. Отпуск пролетел быстро. Семнадцатого октября я отправился на железнодорожную станцию и с трудом влез в теплушку, набитую ранеными.

Не дойдя до станции Ново-Алексеевка, поезд внезапно остановился. Выйдя из вагона, мы увидели, что впереди все полотно Железной дороги забито составами. В нашем вагоне было несколько корниловцев. Из них особенно выделялся энергией и предприимчивостью раненный в руку капитан. Он выяснил, что между станцией Ново-Алексеевка и Сальково появились большевицкие разъезды. Был выбор: ждать, пока красные будут отброшены, или идти пешком на юго-восток к Геническу, а затем по Арбатской стрелке в Крым. Капитан заявил, что идет на Геническ, но предупредил, что путь по Арбатской стрелке трудный: длина стрелки 100 верст. Шесть корниловцев и я присоединились к капитану. Попросилась и одна сестра милосердия. Оказалось, что она слишком легко одета. День был морозный, дул северо-западный ветер. Все остающиеся и собиравшиеся в путь помогли, чем кто мог, ее теплее одеть.

В пути мы увидели вереницу людей, идущую в сторону Геническа; туда же мчались подводы, перебравшиеся между поездами через полотно железной дороги. Мы нервничали, глядя на этот скачущий в панике обоз. А вдруг красная конница совсем близко и мы не успеем дойти до Геническа? После двух часов ходьбы, уже у Геническа, мы увидели проволочное заграждение и окопы с белыми. Ясно было, что они ждут скорого появления противника. Это подтверждала орудийная стрельба. На дороге перед заграждением стояли несколько офицеров и подгоняли всех на Арбатскую стрелку.

Возле Геническа Арбатская стрелка выходит довольно широким полуостровом между Азовским морем и Сивашем. Дальше верст на 75 это узкая песчаная полоса, в некоторых местах 30–40 шагов в ширину, на которой ни деревьев, ни построек, только шум моря. Выйдя на широкую часть стрелки, мы увидели разбросанные хуторки, но возле них было много подвод и людей. Ясно было, что свободного угла, чтоб согреться, мы не найдем. Вечерело. Мы ускорили шаг. Но чем дальше мы шли, тем больше убеждались, что в помещения зайти невозможно, они все заполнены стоявшими вплотную друг к другу людьми. У каждой хаты, у каждого сарая возницы кормили лошадей. Все было забито подводами. Мы продолжали наш путь в темноте.

Ночью подошли к какой-то хате. Прибой был слышен и справа и слева. Вокруг последнего дома перед узкой полосой стояли подводы. Горели костры, вокруг которых, теснясь, грелись люди. Дом был переполнен настолько, что наружная дверь не закрывалась. Наша группа разошлась по разным кострам. Капитан, сестра милосердия, поручик и я остались у ближайшего. Голодные, усталые, мы стали во второй ряд, надеясь протиснуться вперед, если кто-нибудь выйдет. У капитана был кусок хлеба и еще что-то из еды. У меня были продукты, которые Таня дала в дорогу. Мы все разделили на четыре части и поели. Через некоторое время сестру милосердия устроили на подводу. Остальные всю ночь безуспешно искали места на подводе и старались согреться. К утру, потеряв из вида капитана и поручика, я остался один. Подводы тронулись в путь. Я побрел с вереницей понурых людей в направлении Крыма.

Мрачное утро, небо покрыто тяжелыми тучами. Дует сильный северо-западный ветер, пронизывая тело. Шумит Азовское море и Сиваш, порой обдавая всех холодными брызгами. Ноги вязнут в песке, но все двигаются вперед. Редко кто остановится на несколько минут, чтобы передохнуть или поправить обувь. Мои сапоги стали сдавать. Через дыры в них стал набиваться холодный, мокрый песок. Пришлось оторвать дырявые подошвы и идти босиком. В беспрерывном движении прошел день. Не было ни еды, ни питья. Попутчики говорили, что мы прошли треть пути и нужны еще сутки, чтобы добраться до Крыма.

Уже вечерело. Я шел медленно. Вдруг кто-то окликнул меня по имени. Подняв голову, я увидел рядом на подводе несколько человек нашего уланского Бугского полка. Ребята потеснились и втянули меня на подводу. Вахмистр и солдаты, все инвалиды, были в хозяйственной части полка. Они закупали в Северной Таврии продукты и корм. При наступлении большевицкой кавалерии они едва не попали в плен, и теперь, удачно проскочив к Геническу, возвращались в полк. Для меня встреча с ними была спасением.

На следующий день мы на подводе въехали в татарское село Ак-Маной. Здесь я расстался со своими спутниками. Они направлялись на юг, мне же нужно было на северо-запад. Офицер в комендатуре сказал, что до завтрашнего дня транспорта не будет и предложил отдохнуть в татарской избе. Там мне указали на маленький чулан со связкой соломы на глиняном полу, где я завалился спать. Я проспал часов пятнадцать и почувствовал себя окрепшим. Помывшись в довольно грязном тазу, я выпил горячую темную жидкость, именуемую чаем, съел немного хлеба и, расплатившись с хозяевами, отправился в комендатуру. Десятка три раненых офицеров и солдат, многие с натертыми от перехода ногами, ожидали подвод для отправки на железнодорожную станцию. На станции Владиславовка мы просидели до вечера, ожидая поезда. В свою часть я добрался 20 октября. У командира дивизиона я узнал, что из выздоровевших раненых формируются взводы для отправки на фронт. Я просил зачислить меня в один из них и выдать мне обувь. Получил я английские ботинки, но оба были на левую ногу. Оказывается, все полученные от англичан ботинки были на левую ногу.

Отправка на фронт затянулась, и только 24 октября три взвода пополнения выступили походным порядком к местечку Чирик, к юго-востоку от Перекопского перешейка, где находилась наша конная дивизия. Утром 27 октября Первая дивизия нашего конного корпуса под командой генерала Барбовича отбросила красных к Чувашскому полуострову, но дальше продвинуться не могла. На помощь были двинуты наша Вторая конная и Первая кубанская казачья дивизии. Но красные повели наступление в обход нашего левого фланга, и мы вынуждены были отойти на последнюю укрепленную позицию на Перекопском перешейке — Юшунскую. В течение всего дня 28 октября наш корпус вел бои на линии Юшунь — Воинка. Рано утром 29 октября нас атаковали новые, крупные силы Красной армии, и мы стали отступать.

В ночь с 29 по 30 октября генерал Врангель отдал приказ войскам, оторвавшись от противника, идти на погрузку в крымские порты. К утру 31 октября (старого стиля) 1920 года фронт проходил в 15 верстах от Симферополя. Конница, сдерживая противника, прикрывала отход пехоты. В ночь на 1 ноября наш конный корпус, оторвавшись от неприятеля, пошел на Ялту, и прибыл туда к вечеру того же дня.

10. Эвакуация

В Ялте мы получили приказ расседлать и выгнать за город лошадей. Жаль было расставаться с лошадьми, которые стали нашими лучшими друзьями в походах. Скоро по всем окрестным горам за Ялтой бродили лошади нашего корпуса и обозов. Бедные животные, измученные длинными переходами без корма, старались утолить голод, отыскивая жидко растущую траву на склонах гор. Седла и уздечки были сброшены в кучи и сожжены. Эскадроны в пешем строю пришли к пристани и расположились в ожидании погрузки. Грузились штабные, их семьи, беженцы. Наш пароход стоял в отдалении, ожидая своей очереди у пристани. Погрузка конницы должна была начаться через несколько часов. Разрешено было идти в город.

В моем взводе был Сережа Степаненко, мы с ним дружили и не расставались. Мы решили, что один из нас останется около вещей, ценности не представлявших, но необходимых для неизвестного будущего. Было у нас по паре белья, по одеялу, шинели; и мелочь, вроде полотенец и бритв. Пошел Сережа, а я остался и стал прислушиваться к разговорам солдат. Некоторые беспокоились — хватит ли места на пароходе? что нас ждет в будущем? Стали раздаваться голоса, что лучше остаться и вернуться домой; жить и работать среди своих людей, у себя на родине, а не на чужбине, без языка и без специальности. Еще в походе, недалеко от Ялты, нам объявили, что те, кто не желает эвакуироваться, могут остаться. Кое-кто тогда выехал из строя и направился в горы. Так и теперь на пристани несколько человек забрали свои вещи и ушли в темноту. Ко мне подошел вахмистр Горлов, храбрец в боях, георгиевский кавалер, и сказал, что решил остаться и пробиваться домой на Кубань. «Говорил об этом с подполковником Лесиневичем и он отпускает меня. Командир сказал, чтоб ты пришел к нему, ты будешь теперь вахмистром эскадрона».

Лесиневич решил, что, поскольку из Бугского дивизиона много выбыло в боях, а теперь некоторые не хотят эвакуироваться, то дивизион сводится в эскадрон. Меня он назначил вахмистром сводного эскадрона и приказал выяснить, сколько всадников и кто поименно остается для погрузки. Мы с грустью попрощались с Горловым. Он сообщил, что подобрал несколько человек, они уйдут сперва в горы, а потом будут пробиваться по домам. Я разыскал новых взводных и поручил им собрать людей всего сводного эскадрона к построению. После того как эскадрон был разбит на четыре взвода, были составлены поименные списки. Я передал списки Лесиневичу и получил от него распоряжение привести эскадрон для погрузки. Наш пароход уже стоял у пристани. В ночь с 1 на 2 ноября (старого стиля) 1920 года конный корпус генерала Барбовича погрузился на пароход «Крым».

Пароход был нагружен до отказа. Нам досталось место в трюме. Там было теплее, чем на палубе, но от множества давно не мытых тел воздух был очень тяжелым. Чтобы выпить воды или попасть в уборную, нужно было подняться на набитую людьми палубу и часами стоять в очереди. Пройти было нелегко, каждый клочок был занят человеческими телами. К утру 2 ноября погрузка в Ялте была закончена. Около 9 часов утра появился крейсер «Корнилов», на борту которого находился генерал Врангель. Он стал объезжать готовые к отплытию суда, поднимался на палубы, разговаривал с офицерами и солдатами. К обеду транспорты с войсками снялись. Облепленные людьми суда проходили мимо крейсера «Корнилов» и войска громким «ура» приветствовали своего главнокомандующего. Кончилась Крымская эпопея. Как писал Врангель, на 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая судовых команд.

Переезд по морю до Константинополя длился пять дней. Все пароходы были перегружены. Настроение царило нервное. Генерал, солдат, юнкер, дама — все уравнялись в правах на кружку воды или проход в уборную. Вежливость, дисциплина, выдержка, воспитанность исчезали. От скученности и грязи появились насекомые. Вымыться, хотя бы морской водой, был невозможно. Да и переодеться было не во что. Спали вповалку на мокрых палубах, в грязных трюмах, под копотью труб. Особенно тяжело было женщинам. В этой обстановке родилось несколько младенцев и умерло несколько больных и стариков. Мало у кого были запасы продовольствия. Паек экономили. Выдавали немного хлеба или лепешки, которые пекли по ночам; минимальные дозы консервов, селедки. Бывали дни полной голодовки. Не было не только горячей пищи, но и горячей воды для чая.

Наконец показались огни маяков у входа в Босфор. Русские суда подняли французский флаг и вошли в пролив. Открылась великолепная панорама Константинополя с храмом Св. Софии. Пароходы прошли на рейд и стали на якорь.

ЧАСТЬ III

В ОККУПИРОВАННОЙ РОССИИ

Предисловие к третьей части

Вместе с частями Белой армии генерала Врангеля Павел Васильевич Жадан был эвакуирован из Крыма на полуостров Галлиполи в Турции. Оттуда весь личный состав его полка переехал в Югославию, где Врангель стремился сохранить воинские части на случай возобновления борьбы с красными. Полк сначала в полном составе работал на постройке железной дороги. Потом молодежь отпустили устраивать свою жизнь и учиться.

Павел Васильевич попытался поступить на медицинский факультет, но приемная комиссия не откликнулась на нужды молодых добровольцев и не дала им стипендии под предлогом, что они переросли. Помучившись и поголодав, он был вынужден оставить занятия и поступил на работу в местное представительство автомобильной фирмы «Форд» в Новом Саду. Представительство это вскоре закрылось, и он уехал в Белград, где купил старенький «шевролет» и стал работать таксистом. Одновременно он учился заочно на юридическом факультете. С большим трудом он закончил курсы юридических наук и бухгалтерии: это заняло почти 10 лет.

Я познакомилась с ним вскоре по окончании Донского Мариинского института, и в 1931 году мы поженились. Вращались мы в кругу нашей молодежи — главным образом институток и кадет. Я благодарю судьбу, что жила в это время в Белграде, иначе я бы не знала, каких замечательных людей дала нам русская культура — добрых, честных, обаятельных и обходительных.