Русская судьба : Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Бердичеве я явился к коменданту аэродрома, который сообщил, что питание мы будем получать с кухни команды аэродрома, а квартиры должны получить через городское управление. Комендант вызвал какого-то офицера, показавшего нам три казарменных здания, где надо было провести электричество.

В городском управлении нам дали адреса нескольких домов, где мы могли снимать комнаты у местных жителей. Вся наша группа разместилась неподалеку от аэродрома. Игорь Жедилягин и я заняли комнату в доме при бездействовавшей фарфоровой фабрике, где жила семья мастера этой фабрики. Семья с радостью сдала нам одну из четырех комнат, узнав, что мы не немцы и не западные украинцы. Дело в том, что в Бердичеве часто производились реквизиции хороших квартир и обстановки для переезжавших туда галичан. Наши хозяева давно опасались, что их обстановку и квартиру реквизируют, и потому были рады нашему приезду. Мы же с Игорем были рады, что будем жить в семье и через хозяев сможем познакомиться с другими жителями города.

В тот же день нам удалось осмотреть Бердичев. Небольшой провинциальный город, в большинстве одноэтажные дома, облупившиеся и запущенные. В центре — двух- и трехэтажные здания. Военных разрушений не видно. Население приспособилось к новым условиям жизни. Многие служили при городском управлении, какая-то часть обслуживала немецкие тыловые учреждения, порой получая вместо заработка продукты питания. Более активные и энергичные открывали небольшие торговые предприятия. Были харчевни, где съестное можно было получить редко, но самогон был всегда. Жители говорили по-украински и по-русски.

Многие дома и магазины в центре города и неподалеку от него стояли с окнами, заколоченными досками или, в большинстве, вовсе без оконных рам и дверей с наваленным внутри мусором. То, что можно было употребить на топливо, было выломано и унесено. Это были дома, в которых раньше жило еврейское население Бердичева. До занятия города немцами, многим евреям удалось эвакуироваться с советской армией. Оставшихся в городе немцы вывезли в неизвестном направлении… Об их дальнейшей судьбе мы тогда не знали.

На следующий день мы приступили к прокладке проводов, используя приобретенный в Харькове опыт. После работы каждый из нас стремился приобрести знакомых среди местных жителей. Игорь познакомился, через дочку и сына наших хозяев, с молодыми парнями и девушками в городе и начал их просвещать о жизни в другом, заграничном мире. Я в первый свободный день пошел в центр города, чтобы присмотреться к торговцам, полагая, что если люди стремятся к частной торговле, то и политически они должны быть против коллективов и зажима свободной человеческой воли.

Время было под вечер, на главной улице Бердичева прохожих было немного. В лавчонках и харчевнях посетителей тоже было мало. Мне бросилась в глаза вывеска на картоне, большими буквами по-немецки, по-украински и по-русски: «Принимаются в починку часы. Продаются будильники и часы.» Я зашел. Небольшая комната, посередине стол, на котором было разложено несколько часов и стояла пара будильников. Сидящий за столом мужчина лет сорока пяти вежливо поздоровался по-украински. Я ответил ему по-русски и он сразу заговорил на чистом русском языке. Я спросил, может ли он проверить и почистить мои часы. Взяв часы, он первым делом отметил, что они заграничные. Я сказал, что я из Югославии. Завязался разговор. Перед закрытием магазина пришла его жена. Они пригласили меня к себе, на вечеринку по случаю дня рождения жены.

Жили они в домике из трех комнат. Посреди самой большой из них стоял накрытый стол, на нем скромные закуски: соленые огурцы, соленые помидоры, селедка. Конечно, был самогон, довольно приличный. Собралось человек двенадцать. После нескольких рюмок языки развязались. Разговоры были совсем другие, чем в Киеве или Харькове. Почти все говорили о том, как лучше устроить свою будущую жизнь. Создавалось впечатление, что эти люди были вполне уверены, что большевики больше не вернутся и теперь надо становиться предприимчивыми хозяевами.

Некоторые уже занимались торговлей, другие хлебопашеством и засеяли какое-то количество земли. Узнав, что я из Югославии, расспрашивали меня про жизнь заграницей. Потом все подвыпили, начали петь и танцевать. Говорить стало невозможно, я распрощался и ушел.

Через день я опять зашел к часовщику. Он передал, что некоторые из его друзей хотели бы со мной поговорить. Это все были люди его возраста; в разговоре между собой они иногда переходили на украинский язык. Их больше всего интересовали вопросы войны — как долго она может продолжаться. Один из них высказал мысль, что, как бы война не закончилась, немцы Украину Советам не отдадут, а признают ее как самостоятельное государство. Другие эту мысль не поддержали. Было ясно, что в Бердичеве ведут пропаганду приехавшие сюда с немцами галичане. Я спросил, много ли в Бердичеве приехавших с западной Украины. Оказалось, что они занимали главные должности в городском управлении, и много их работало в тыловых немецких учреждениях. Я рассказал моим собеседникам про выставку в Берлине, где все славянские народы представлены как «унтерменши». Такое отношение у гитлеровцев не только к русским, но и к белорусам и украинцам. Если бы они хотели, то давно бы объявили и Украину, и Белоруссию самостоятельными государствами. Когда мы с часовщиком ушли, он заметил, что один из его приятелей слишком верит своим знакомым с западной Украины. Мы расстались, понимая друг друга. Он просил меня заходить.

Это дало мне повод разговориться с часовщиком о будущем более откровенно. Он высказывался критически о советской системе, продуманно говорил о государственном устройстве, основанном на частной собственности. В некоторых вопросах мысли его были близки к нашим. Постепенно я начал рассказывать ему о Союзе. Он задавал много вопросов о политическом, социальном и экономическом устройстве государства по программе НТС. Потом пригласил меня к себе, сказав, что придут два его близких друга. В этот вечер образовалось ядро звена, на котором мои новые знакомые с особенным интересом впитывали все, что я говорил им про НТС. Мы решили встречаться через день. Я снабдил их имевшейся у меня союзной литературой. В дружеских и интересных встречах прошло около двух недель. За это время появился еще один член звена и жена часовщика тоже стала посещать наши собрания.

Неожиданно комендант аэродрома сообщил, что работа в Бердичеве закончена, и через два дня наша группа электромонтеров, вместе с командой аэродрома, переводится под Минск. Я сообщил звену печальную новость. Своих новых друзей я просил прорабатывать союзные материалы и поддерживать связь. К сожалению, я потом потерял с ними контакт.

5. На аэродроме под Минском

В конце марта 1943 года команда аэродрома в Бердичеве и наша группа были переведены под Минск, к югу от которого, километрах в 15–20, находился большой советский военный аэродром. Там нас поселили в общей комнате в одном из бараков. Мимо проходила железная дорога Минск — Бобруйск, примерно в двух километрах к северу был лагерь военнопленных из 20 бараков, а к югу и к западу располагались два больших села. У них были общие школы, начальная и десятилетка. Много молодежи, учившейся в десятилетке, осталось жить в этих селах. Игорь Жедилягин и Павлик Сенкевич из нашей группы (обоим было лет по девятнадцать) туда часто ходили, подружились со многими ребятами, и приобщали их к нашим идеям.

По приезде меня вызвал комендант и объяснил, в чем будет заключаться наша работа. Раньше на аэродроме была своя электростанция. Здание уцелело, но оборудование было вывезено советскими войсками. Новые генераторы должны были прибыть в ближайшие дни, и нашей группе поручалось пустить электростанцию в ход. Кроме того, мы должны были провести электричество во все бараки и казармы, а также в лагерь военнопленных. Ввиду спешности и большого объема работ, военное командование пришлет 20 электромонтеров из Польши, которые будут в моем подчинении. Для земляных работ я могу брать военнопленных. Ответственность за все монтажные работы несет фирма, то есть фактически я и четверо моих помощников.

Я вышел от коменданта, словно облитый кипятком. Электропроводку в помещениях мы освоили, но никто из нас не имел понятия, как устанавливать электростанцию. У нас был справочник по монтажным работам, но про электростанции там не было ни слова. Мы с ребятами решили, что нам необходимо найти настоящего электромонтера, а не липового, как мы.

Поначалу мы узнали, что в соседнем селе есть учитель местной десятилетки, и я отправился его разыскивать. Жил он, вместе с женой и четырехлетним сыном, в небольшом крестьянском домике, состоявшем из сеней, кухни и комнаты. Учитель и жена приняли меня очень любезно. Я сказал, что я инженер-электромеханик из Югославии, а сейчас, как представитель частной немецкой фирмы, работаю по проводке электричества на аэродроме. Несмотря на мою просьбу не беспокоиться, на столе появилось молоко и кусок хлеба. Я знал, что местные жители очень нуждаются, а некоторые просто голодают. Можно было догадаться, что хозяева достали молоко и хлеб для ребенка, а поскольку в доме ничего больше не было, то решили угостить неожиданного гостя едой, предназначенной для их маленького сынишки. Такое исключительное русское гостеприимство меня очень тронуло; ни к молоку, ни к хлебу я, конечно, не прикоснулся.

Я спросил учителя, не знает ли он, где можно найти хорошего электромонтера, в котором нуждается наша фирма. Электромонтер будет получать приличное жалованье и еду из немецкого котла. Учитель ответил, что знает монтера, который работал на электростанции здешнего аэродрома. В настоящее время он очень нуждается, но боится говорить о своей специальности, чтобы его не отправили в лагерь военнопленных, как служившего на военном советском аэродроме. Я уверил учителя, что никто о прежней службе электромеханика не узнает. Учитель обещал с ним поговорить.

Я остался ждать. Вскоре учитель вернулся и привел коренастого, небольшого роста человека, лет тридцати пяти. Мы познакомились, и он сразу стал меня уверять, что не был военным, а служил как гражданское лицо. Я сказал, что никто его не будет о прежней службе расспрашивать, если он сам о ней не заговорит. Он поступает работать в частную фирму, представителем которой являюсь я. Все служебные вопросы он будет решать со мной. Выяснилось, что он устанавливал электростанцию на этом аэродроме и потом обслуживал ее. Мы условились, что он явится на работу на следующий день. Затем я отправился к коменданту аэродрома и сказал ему, что, ввиду предстоящей ответственной и спешной работы, мне необходим еще один хороший электромонтер. Я нашел подходящего человека, и если комендант не возражает, что он русский, то он завтра приступит к работе. Комендант согласился, и зачислил его на питание, под нашу ответственность. Таким образом, проблема, которая могла кончиться для нас трагически, разрешилась.

Я рассказал нашим ребятам о происшедшем. Они свободно вздохнули и повеселели. За ужином мы стали строить планы нашей союзной работы. В тот же вечер ребята пошли в соседние деревни знакомиться с местной молодежью, а я пошел опять к учителю, предварительно захватив продукты и сладости для его сынишки. На этот раз мы разговаривали долго. Учитель расспрашивал о жизни за границей, рассказывал о жизни в колхозах до войны, о местных школах и постановке учебы, которая была не на высоте: хорошо подготовленные преподаватели избегали сельских школ.

На следующее утро пришел Петр, новый наш сослуживец. Мы отправились в здание электростанции — обсудить установку двигателя, генераторов и распределительных досок. Петр согласился взять на себя руководство этой работой. Пока оборудование не прибыло, он включился в работу по проводке электричества в казармах. Дня через два приехало 20 электромонтеров поляков. Я разделил их на 5 групп, поставив во главе четырех из них наших членов Союза, а во главе пятой группы Петра. Первый день работа шла хорошо, но на второй День я заметил, что группа Петра ничего не делает, а, собравшись в углу, о чем-то дискутирует. Я спросил, в чем дело. Поляки возмущенно заявили, что отказываются работать под руководством советского человека. (Нас они считали югославами). Я успокоил их, сказав, что Петр должен идти на другую работу, а их группа будет в моем подчинении, и назначил одного из них старшим. Больше конфликтов с ними не было.

Ребята и я сильно уставали на работе и не каждый вечер могли использовать для союзных встреч. Однако у каждого из нас создался свой круг знакомых и друзей. Помимо молодежи, окончившей десятилетку, в соседних деревнях было много крестьян, окончивших разные школы. Разговаривать с местными жителями было интересно; подавляющее большинство из них было определенно настроено против коммунизма. Немцы не мешали крестьянским работам. Можно только удивляться способности русских крестьян, которые, используя сохранившийся колхозный инвентарь и кое-где оставшихся лошадей и коров, засеяли почти всю пахотную землю. Озимые и яровые уже взошли и урожай обещал быть хорошим. Живя впроголодь, крестьяне только и надеялись на этот урожай.

Весна была в полном разгаре. Дни были длинные, и по вечерам крестьяне, хотя и уставшие после работы, охотно вели с нами разговоры. Еще ранее познакомившись с родственниками учителя, я часто заходил к ним, и мы в дружеской беседе проводили вечера. У него был младший брат, который в это время собирался жениться; старший служил в советской армии. Мне нравился старик-отец. Человек он был не очень образованный, но умница. Его политические воззрения были удивительно здравы и близки к нашим. Родился он в селе возле аэродрома и провел там всю жизнь. Рассказывал, как хорошо жила его семья до революции. Имели корову, лошадей, свиней. Изба, клуни, двор были в образцовом порядке. Да не только их семья, все село жило в довольстве. Коллективизация разорила всех.

Через семью учителя удалось войти в контакт со многими крестьянами. Разговоры на политические темы их не очень интересовали. Они ставили практические вопросы об устройстве сельского хозяйства, о земле, о сельскохозяйственном инвентаре, о праве собственности на все это. Выросши в крестьянской среде на Ставропольщине, я с детства любил сельское хозяйство, даже собирался поступить в сельскохозяйственный институт. Это мне помогло наладить контакт, который происходил как бы в случайных беседах и встречах. Когда собеседники видели, что ты разбираешься в сельском хозяйстве, устанавливалось доверие. Тогда можно было перейти к вопросам о формах собственности, о кооперации. Большинство высказывалось за частное хозяйство, но не представляло себе, как переход к нему можно осуществить в государственном масштабе. Пришлось напоминать о реформах Столыпина, из личного опыта рассказывать о хуторах на юге России. С учителем шел разговор в другой плоскости, о наших союзных делах.

Тем временем монтажные работы шли своим чередом. Петр пустил электростанцию в ход, и часть зданий на аэродроме была освещена. Предстояло провести линию к лагерю военнопленных. Никто из нас не имел понятия, как устанавливать столбы. Для земляных работ мне дали военнопленных. Охранял их какой-то немец из запаса, уже в годах. Я дал ему сигарет и сказал, что отвечаю за пленных, а он может спокойно сидеть в тени, — чему он был рад. Военнопленных я разделил на группы, снабдил их сигаретами и сказал, чтобы рыли ямы для столбов. Я посоветовал им не спешить с работой, но наблюдать за немцами и, если кто из них появится, показывать вид, что работают. Вскоре ко мне подошел один из пленных и говорит: «Ребята там роют ямы неправильно. Я когда-то работал на установке столбов». И рассказал, как надо рыть. Мне осталось лишь подтвердить, что он совершенно прав. Я дал ему сигарет и сказал, чтобы он показал ребятам, как правильно рыть.

Каждый день я получал несколько десятков военнопленных для земляных работ. Через некоторое время комендант лагеря и охрана привыкли к этому, и под мою ответственность давали мне столько людей, сколько нужно. Пленные любили работать со мной, так как знали, что подкормятся и покурят и почувствуют себя как бы на свободе. Я старался брать более слабых, чтобы их подкрепить. Пленные это знали и, когда я приходил брать на работу, иногда приводили совсем ослабевших, доходяг. Через несколько дней, подкормившись и окрепнув, они весело шли на работу. В соседних деревнях стало известно, что военнопленные работают вне лагеря, и что им можно приносить съестное. Немцы запрещали общение военнопленных с местными жителями, но я на это не обращал внимания. Просил только и пленных, и местных жителей быть осторожнее. Меня удивляло, как жившее впроголодь население каждый день находило продукты для военнопленных.

Администрация лагеря знала, что под моим руководством туда будет проводиться электричество. На территорию лагеря я свободно ходил, разговаривал с пленными и видел, в каких ужасных условиях они жили. В бараках стояли нары в два-три яруса, на них лежала солома без матрасов. Между нарами — узкие проходы. Наверху несколько небольших окон, с решеткой и колючей проволокой. В бараках полутьма и спертый воздух. Днем пленные могли выходить на двор, но внутри оставалось много изможденных, худых, обессиленных. Они лежали или сидели на нарах безразличные ко всему, в ожидании, когда можно будет влить в желудок очередную порцию баланды. Эти люди если и отвечали на вопросы, то нехотя и односложно.

Был я в маленьком бараке, где помещались четыре молодых врача, тоже пленные. Там находилась и амбулатория. На полках стояло немного медикаментов и перевязочного материала. Врачи выглядели крепче других пленных; наверно, их кормили лучше. Они были не особенно обременены своими обязанностями, сидели и разговаривали. Сказав, что я электротехник и пришел посмотреть, где надо провести электричество, я вступил с ними в разговор. Одет я был в военного покроя форму без погон, с нашивкой «Frommer und Scheller Elektrobau» на рукаве. На мой вопрос, много ли среди военнопленных больных, нуждающихся в медицинской помощи, мне ответили, что пленные нуждаются больше в питании, чем в медицинской помощи. Затем спросили, немец ли я и откуда так хорошо знаю русский язык. Я ответил, что югослав и работаю в частной немецкой фирме. Постепенно я перевел разговор на политику и спросил, какие недостатки в коммунистической системе. В один голос врачи ответили, что в коммунистической системе их нет, а вот в капиталистической — одни недостатки. Посыпались дешевые пропагандные примеры из советской прессы. Меня поразила такая вера в коммунистическую систему после четверти века кровавого эксперимента.

Однажды я зашел на кухню. Несколько огромных котлов, обложенных кирпичами, отапливались снизу дровами. Когда я пришел, в котлы засыпалась из мешков картошка не чищенная, не отобранная (частично гнилая) и немытая. Вода в котлах превратилась в грязную бурду. В нее бросали куски темного и немытого мяса. Заведующий кухней немец заискивающе крутился вокруг меня, по-видимому, надеясь, что за его любезность на кухне лучше будет проведено электричество. Я спросил его, почему в котлы бросается не отобранная и немытая картошка. Он стал меня уверять, что если ее будут отбирать и мыть, то много украдут. Я просил показать мне склад продуктов. В середине соседней с кухней части барака висели туши потемневшего конского мяса. По стенами и по углам лежала в мешках и в кучах картошка. Охлаждения не было. Некоторые туши, по-видимому, начинали портиться и издавали резкий запах, к которому примешивался запах гнилой картошки. Заведующий уверял меня, что всё находящееся здесь за три дня будет съедено, и прибудут новые картошка и мясо. Это было все, чем питались военнопленные.

Кроме немецкой охраны, в лагере были полицейские, отобранные из военнопленных. Сколько я их видел, у всех неприятные, откормленные лица. Я видел, как они обращались с пленными, зверски избивая их.

Первое столкновение с полицейским было после осмотра кухни. Во дворе я увидел, как группа пленных валялась в пыли, вырывая друг у друга какой-то предмет. (Выяснилось что это была кость, валявшаяся в мусоре). К пленным подбежал полицейский и стал избивать их своей дубинкой. Я не выдержал, схватил полицая за шиворот, и с силой рванул в сторону. Удивленный, увидя меня в форме, он стал оправдываться на ломаном немецком языке — что к мусору, мол, пленным не разрешается подходить. Я ответил ему по-русски: «Если ты посмеешь еще ударить кого нибудь здесь в лагере, я сотру тебя в порошок». Воспользовавшись замешательством, пленные вскочили на ноги и поспешно разошлись по баракам.