Русская судьба : Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сперва смена власти мало отразилась на жизни Ставрополя — те же прежние темпы, прежние городские и губернские учреждения. Но уже в марте-апреле появились новые должностные лица. Мой хозяин П.А.Тамаров, бывший до этого третьим человеком в губернии, остался не у дел. Отставка очень на нем отразилась. Он целые дни просиживал у себя в кабинете, опустился, стал нелюдимым и даже перестал выходить на обед к общему столу. Учебный год закончился спокойно, но летом к нам на Кугульту стали приезжать то комиссары Временного правительства, то представители земельных комитетов из соседних сел с различными требованиями. К концу лета отношения между владельцами хозяйств и представителями новых сельских советов сильно обострились из-за усиливающихся требований, посягательств на новый урожай пшеницы, на оборудование и землю.

Осенью в Ставрополе хозяином города и губернии стал Совет рабочих и солдатских депутатов. На улицах появилось гораздо больше военных. Настроение интеллигенции стало настороженным. Учение в гимназии шло своим чередом, но нас всё больше интересовали события в Москве и в Петрограде. Частые смены правительства и выступления крайне левых партий вызывали тревогу и неуверенность. Вся надежда была на Учредительное Собрание, назначенное на зиму. Осенью началось формирование Красной гвардии. В октябре большевики захватили власть в Петрограде. А в ноябре в Ставрополе солдаты и штатские уже громили винные склады и бродили по улицам с бутылками водки в руках, наводя ужас на жителей.

В январе стало известно, что большевики разогнали Учредительное Собрание. У молодежи, интеллигенции и у всех, кто еще любил Россию, мысли стали работать в одном направлении — надо спасать родину! В течение зимы стали шириться слухи о Добровольческой армии, формирующейся на Дону и Кубани под начальством генерала Алексеева и генерала Корнилова. Все разноречивее были слухи о мирных переговорах большевиков с немцами. Ставрополь все больше наполнялся бежавшими с фронта солдатами. Они бродили по городу в растерзанном виде, без погон, но с винтовками.

Весною 1918 года напряжение и беспокойство еще более усилились. Трудно было сказать, чего хочет новая власть. Одно становилось ясным — что человеческая жизнь потеряла всякую ценность. Стали арестовывать офицеров, зажиточных людей, приверженцев правых политических партий; ходили слухи, что кое-кого расстреляли.

В тот год занятия в гимназиях закончились немного ранее обычного. В мае стали по секрету передавать, что готовится офицерское восстание. Алексей Каплан, у которого было два брата-офицера, сказал нам о плане и дате восстания, предложил принять в нем участие и обещал снабдить оружием. Восстание было сорвано доносом какой-то девушки, приятельницы одного из офицеров. За несколько часов до выступления красная гвардия окружила место назначенного восстания. В перестрелке было убито несколько офицеров, остальным пришлось скрыться. Восстание не удалось еще и потому, что большинство офицеров и молодежи, которые должны были принять в нем участие, остались дома. В тот же день начались усиленные облавы и обыски в поисках оружия. Уже на следующий день во дворе осетинских казарм расстреливали офицеров и молодых людей, пойманных с оружием. Кое-кто из офицеров ушел в леса около Холодного родника, стремясь пробиться на Кубань.

В эти тревожные дни Даша, Лиза и я уехали на Кугульту. Вскоре мы были свидетелями посещения нашего хозяйства комиссаром из села Безопасного с группой парней, вооруженных винтовками. Комиссар предъявил отцу требование о передаче нашей земли, находящейся к югу от реки Кугульты, в ведение села Безопасного. Кроме того, потребовал инвентарь. Отец отказался, сославшись на то, что пока нет общего закона об отчуждении земли, инвентаря и скота. Комиссар пригрозил арестом. После долгих переговоров, комиссар удовлетворился взяткой и уехал со своими молодцами, пообещав, что вернется опять.

После этого отец решил отправить меня на Шангалу к двоюродным братьям и далее на Маныч, где пасся наш скот и табун лошадей. До Шангалы меня вез кучер, потом мы двинулись с Андреем Степаненко верхом на лошадях. Андрей был офицером и хотел пробраться в Добровольческую армию, двигаясь по-над Манычем на северо-запад. Выехали мы рано на рассвете и по холодку быстро продвигались в направлении села Дурноселовки. Ехать нужно было осторожно, чтобы не наскочить на красноармейские разъезды, которые стали изредка появляться даже в этих спокойных местах вдалеке от железной дороги. И думалось мне, что мой отъезд с Кугульты и теперь с Шангалы на Маныч является, собственно, побегом, чтоб скрыться от опасности. Какой опасности? Я — шестнадцатилетний гимназист — никакого преступления не совершил. Почему же мне нужно скрываться? И я вдруг ясно вспомнил слова дедушки Евсея Макарыча, который перед самой революцией, в 1916 году, часто говорил нам всем об очень трудной жизни, которая скоро наступит. Люди будут стараться, одевшись в лохмотья, скрывать свое прошлое, уходить туда, где их никто не знает. Будет голод. Жизнь человеческая потеряет свою ценность и людей будут уничтожать тысячами. И только седьмое поколение будет жить спокойно и хорошо. Дед был очень религиозным человеком и много читал Священное Писание.

И вот теперь я еду на Маныч, чтоб спрятаться. Мама, снаряжая меня в дорогу, старалась дать мне одежду похуже, чтоб я больше был похож на парня из села, чем на гимназиста. Я посмотрел на Андрея и заметил, что и он одет в истрепанную одежду. К вечеру мы были на хуторе, который арендовали для скота. В одной из комнат небольшой хаты жили пастухи, в другой — мой двоюродный брат Миша. Мы у него и расположились. На следующий день рано утром Андрей уехал в направлении Донской области.

Миша мне предложил поехать к соседям-калмыкам, которые жили в кибитках. Поднявшись на вершину кургана, он внимательно осмотрел степную равнину, на которой были разбросаны кибитки кочевников, и сказал: «Поедем вон в ту кибитку, там кончают варить араку и скоро соберутся калмыки-соседи». Из кибитки выходила тонкая струя светлого дыма. Не успели мы слезть с лошадей, как навстречу нам вышел хозяин и приветливо пригласил войти в кибитку. На середине стоял аппарат для перегона араки — спиртного напитка из кобыльего молока. Перед аппаратом стояло вырезанное из дерева изображение Будды. Старик-калмык, отец хозяина, сидел, скрестив ноги, перед этим изображением. Нас посадили на почетное место справа от него. Старику был подан котел со свежесваренной аракой. Зачерпнув ковшом из котла, он плеснул аракой на изображение Будды. Зачерпнув затем более полный ковш, он выпил несколько глотков, и передал ковш Мише. Отхлебнув, тот передал его мне. Поднеся ковш к губам, я почувствовал отвратительный запах и вкус неприятной жидкости. Миша шепнул, чтоб я непременно отпил несколько глотков, так как мой отказ будет оскорблением для хозяев. С большим отвращением я исполнил обряд. Ковш довольно быстро обходил круг. Напиток оказался очень крепким и гости заговорили громче и веселее. Я наловчился, омочив губы, делать вид, что пью.

Справа от меня сидел калмык, одетый лучше и чище остальных. Мы разговорились. Я заметил на нем пояс из чеканного серебра, ручной работы, и похвалил его. Калмык, улыбаясь, сказал: «Я вижу, вам очень нравится мой пояс. Возьмите его, я дарю его вам». «Не бери ни в коем случае» — шепнул мне Миша. Но калмык продолжал настаивать, и я с благодарностью принял пояс. Вернулись мы домой поздно, и Миша по дороге сказал: «Напрасно ты взял пояс, завтра калмык приедет и будет просить, чтоб ты ему что-нибудь дал». Действительно, мой новый кунак появился на следующий день с двумя друзьями и двумя четвертями араки. После угощения он сообщил, что ему очень понравилась рябая корова и гнедой конь в табуне. Миша сказал ему, что я слишком молод и не могу распоряжаться скотом. Калмык стал оспаривать свои права кунака и, когда Миша предложил, чтоб я возвратил ему пояс, категорически отказался его взять. Вскоре калмыки уехали. На следующий день пастух сообщил, что из табуна пропало несколько лошадей. Миша сразу догадался, что лошадей украл мой новый кунак, и организовал погоню. Лошадей нашли верстах в тридцати от нашего местожительства. «Никто не брал, лошади сам на кибитка прискакал» — обычное оправдание калмыков-воров.

Через несколько дней мы получили известие, что арестован отец и что на хозяйствах очень неспокойно. Комиссары с отрядами Красной армии бесчинствуют в хозяйствах, владельцы разбегаются и многие из них находятся у Переверзевых на реке Ягурке. Там мы нашли Кордубанов, Озеровых и других, бежавших из своих владений, встретили Дашу и Лизу. Даша подтвердила, что отец арестован и что мать поехала в село Терновское, где он находится в тюрьме. Я решил ехать на Кугульту. Павел Архипович Кордубан тоже решил ехать домой на Битюк. Он путешествовал на можаре, запряженной двумя верблюдами. Мы двинулись в путь, привязав мою верховую лошадь сзади можары.

Дома я застал несколько человек рабочих, в большинстве чехов (из военнопленных), и кухарку. Старшим был чех Иосиф, он стал у нас ключником, после того как Михаила Черникова забрали в армию. Иосиф ничего не знал об отце, но сказал, что мать, взяв деньги, поехала его выручать. Кухарка приготовила поесть и позвала меня к столу. Иосиф поставил наблюдательные посты из рабочих, а сам остался во дворе. Лошадь была привязана перед входом в столовую. Все эти предосторожности были приняты потому, что вблизи находились разъезды Красной армии. Не успел я закончить еду, как вбежал Иосиф с криком: «Пан, скачите прочь, красные близко!» Вскочив на лошадь, я увидел, как несколько всадников быстро приближаются к нашему дому со стороны реки. Я поскакал по направлению к Битюку, но выехав из хозяйства, увидел другую группу всадников, которые на рысях шли по бугру, пересекая мне дорогу. Я резко взял влево и поскакал к оврагу, который расходился тремя рукавами. Я вскочил в средний рукав и через некоторое время был далеко в стороне от всадников, остановившихся перед главным рукавом оврага. Преследовать меня они не могли, так как я уходил влево, а овраг, преграждавший им путь, отходил вправо. Я свернул на Битюк и поехал к Якову Борисовичу Жадану. Он только что получил известие, что отец освобожден из тюрьмы и скоро должен приехать домой.

В начале лета 1918 года Ставрополь был занят Добровольческой армией, но, хотя она и контролировала часть Ставропольской губернии, опасность налетов красноармейских разъездов оставалась. Решено было двигаться в Ставрополь. У меня была переэкзаменовка по немецкому языку, и я принялся за занятия, которые шли успешно до 8 июля. В этот день уже с утра был слышен бой на южной окраине города. С нашей Мавринской улицы бой между Белой армией, защищавшей город, и Красной армией, наступавшей на Ставрополь, был хорошо виден. Я несколько раз прерывал свои занятия и наблюдал за боем. Я думал о скитаниях по степям, об аресте отца с угрозой расстрела, обо всех трудностях, пережитых нашей семьей, родственниками и друзьями. Могу ли я спокойно заниматься, когда в этом бою гибнут люди, защищая мою жизнь и жизни мирных жителей города? Я сложил книги, оделся и сказал Марии Павловне, что ухожу записываться добровольцем в Белую армию. Комиссия Третьего ставропольского офицерского полка помещалась в Ольгинской гимназии за квартал от нашей Мавринской улицы.

ЧАСТЬ II

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

1. Гимназистом в Добровольческой армии

Комиссия приняла меня добровольцем; правда, я сказал, что мне 17 лет. Мне сразу выдали обмундирование и винтовку. Среди новых добровольцев я встретил Павла Бедрика, с которым мы до осени не расставались в походах и боях. Добровольцев вызвали на двор, показали, как обращаться с винтовкой, и вкратце объяснили, как рассыпаться в цепь и другие построения, необходимые в бою. Узнав, что я записался добровольцем, под вечер пришла Даша. Она что-то принесла мне и, как старшая, старалась напутствовать. Но вскоре всех вызвали строиться с вещами на дворе. Перед строем вышел офицер и сообщил, что мы должны ехать на фронт, так как там необходимо подкрепление. Нас усадили на подводы и повезли в южном направлении. К полуночи мы прибыли в станицу Елизаветинскую. Прибывшее пополнение тотчас же распределили по ротам.

Мы с Павлом попали в первый взвод четвертой роты. Спать в эту ночь нам не пришлось, так как нас, как более свежих, послали в заставу сменить те части, которые уже были в охране. Перед рассветом пришло распоряжение снять заставы и возвратиться к своим частям. Когда мы подошли к площади станицы, то увидели, что наш полк уже построен. Мы стали в строй в свою роту, и скоро полк двинулся в юго-западном направлении. Выйдя из станицы, полк спустился в лощину и нам было приказано не курить, громко не разговаривать и двигаться по возможности без шума. Скоро начало светать, стали видны контуры холмов. Лощина, по которой двигался полк, была покрыта редким туманом. Когда туман рассеялся, перед нашими глазами выросла гора с совершенно плоским, как бы срезанным верхом. По строю пронесся шепот: «Гора Недреманная». Был получен приказ рассыпаться в цепи. Наша рота оказалась в передовой цепи, направлявшейся прямо на Недреманную гору. Восходящее солнце осветило верхушку горы, вид был поразительный. С горы послышались орудийные выстрелы, высоко над нами стали рваться шрапнели, оживляя природу, придавая ей особенный колорит. Мне вспомнились картинки в учебниках русской истории, показывающие наступление Скобелевской армии или бои на сопках Маньчжурии. За нами следовало еще шесть цепей.

В это время страха не было, было только созерцание этой утренней красоты. Рвущиеся высоко шрапнели не причиняли вреда. Скоро мы подошли на расстояние, с которого можно было видеть красных, укрепившихся на верхушке горы. Разрывы шрапнели стали ниже и ближе к нам. С горы застрекотали пулеметы, стали посвистывать пули, кое-где уже были раненые. Началось мое боевое крещение.

Сзади артиллерия открыла огонь по красным. Наши цепи ускорили шаг, но без единого выстрела. И только когда мы подошли к подножью горы, было приказано ложиться и открыть огонь. Потом перебежками слева и справа мы в течение всего дня взбирались всё выше и выше на гору. В этом наступлении были убитые и раненые, так как мы, находясь внизу, были хорошей мишенью для красных.

К вечеру мы были совсем близко от верхушки горы и залегли в водоемах, скрывавших нас от неприятеля. С наступлением темноты было приказано выставить вперед дозорных и послать людей от отделений и взводов с котелками получить питание на кухне, которая была подвезена к подножью горы. За день мы изрядно проголодались и с нетерпением ждали еду. Подкрепившись, мы сразу заснули. Правда, сон часто прерывался выстрелами или толчками в бок, — когда сосед передавал, что ты назначен в дозор. Мы знали, что перед рассветом наш полк должен атаковать красных на горе. Действительно, к концу ночи был передан приказ, что через полчаса наш полк идет в атаку и должен занять гору. Мы напряженно ждали последнего приказа. Пришел приказ ползти. Чем дальше мы ползли, тем меньше было кустарников, а гора становилась все круче. Перед самой вершиной десять-двадцать саженей нужно было проползти как можно быстрее, прежде чем нас начнут расстреливать с горы красноармейцы. Нас поражала полная тишина на горе. Состояние было напряженным. Наконец, мы проскочили открытое пространство и выскочили на вершину горы, готовые к рукопашному бою. Каково же было наше удивление, когда мы не встретили ни одного красноармейца! В предутреннем свете мы увидели лишь несколько брошенных орудий, неприятель ушел. Позже выяснилось, что красные ушли из окружения по очень крутой тропинке, оставив все, что их обременяло. Из-за крутизны, наше командование не выставило в том месте охраны.

На горе Недреманной мы долго не задержались и были переброшены в юго-западном направлении. По линии железной дороги Армавир — Невинномысская Грозный были сосредоточены большие силы красных, угрожавшие Ставрополю и всей области, занятой Добровольческой армией. К вечеру того же дня мы вошли в соприкосновение с противником и с боем стали продвигаться в направлении станции Невинномысской. 25 июля рано утром мы перешли в наступление и выбили части красноармейцев с позиций вдоль железной дороги. Преследуя противника, мы выскочили на холмы, с которых открывалась картина всего сражения. Видимость в это утро была превосходная. Справа от нас находилась станция Невинномысская, перед нами — в беспорядке отступающий противник. Хорошо были видны цепи нашего полка, слева виднелись конные казачьи части, прикрывающие наш левый фланг.

Вдруг кто-то крикнул: «Посмотрите влево, что там творится?» Картина была не из приятных. Из-за бугров лава за лавой выходила красная кавалерия и быстро теснила казаков. Было ясно, что красные во много раз превосходят численностью нашу кавалерию и левый фланг в большой опасности. Раздался крик: «Бронепоезд!» Со станции Невинномысской бронепоезд быстро шел нам в тыл, отрезая путь к отступлению. Впереди показались густые, свежие цепи противника, которые быстро приближались. Нам был отдан приказ отходить. Как-то сразу мы попали под адский огонь. С фронта и со станции нас обстреливала артиллерия, попадания которой были довольно точными. С тыла нас косил из пулеметов бронепоезд. Наши потери убитыми и ранеными были велики. Спасение было в одном: перейти как можно быстрее линию железной дороги. Отстреливаться не было смысла, это привело бы к большим жертвам, потере патронов и времени. Все бросились бежать к железной дороге, чтоб попасть в пространство, где бронепоезд не мог нас достать.

Полотно железной дороги шло по высокой насыпи, и под рельсами был небольшой мост. Павел и я устремились под этот мост, туда же прибежал поручик Климов, таща за собой пулемет и ленты, и еще два офицера из нашего отделения. Под мостом мы могли передохнуть и изучить обстановку, явно складывавшуюся не в нашу пользу. С холмов, которые мы недавно занимали, быстро наступали к линии железной дороги густые цепи красных. В тылу кавалерия Красной армии перерезала нам путь отступления. Единственной удачей было, что бронепоезд стал быстро отходить к станции Невинномысской. Несколько офицеров нашего полка подбежали к бронепоезду и забросали его ручными гранатами, что и заставило его отойти. Это дало возможность остальным перескочить через полотно железной дороги.

Отступать пришлось по открытой равнине верст шестнадцать. Вдали были видны какие-то хутора и за ними поднимались холмы, на которых была станица Елизаветинская, цель нашего отступления. Нельзя было терять времени. Мы видели, как одиночки и группы офицеров бежали, спасаясь от красной кавалерии. Поручик Климов принял командование нашей группой и приказал открыть огонь по кавалерии, временно прикрывая этим наше отступление. Плотным пулеметным и ружейным огнем мы заставили красных отойти и бросились бежать, попеременно помогая Климову тащить пулемет. Бесчисленными перебежками, отстреливаясь, мы прочищали себе путь. Мы видели как вдали красные рубили шашками бегущих офицеров, у которых, по-видимому, кончились патроны. У нас патроны еще были и мы старались их экономить. Спас нас поручик Климов со своим пулеметом, он скосил много красных всадников и они стали держаться на большом расстоянии. Мы выбивались из сил, хотя и побросали рюкзаки, френчи и шинели, оставшись в одних рубашках. Неожиданно из-за хутора красные открыли огонь и убили двух наших офицеров. Нас осталось только трое: поручик Климов, Павел и я. Отстреливаясь, мы обошли хутор и стали подниматься на холмы к станице Елизаветинской. Мы совершенно обессилели и нам трудно было тащить пулемет, к которому осталась лишь одна лента патронов. Мы решили использовать эту ленту, чтоб отогнать кавалеристов как можно дальше, бросить пулемет и бежать к Елизаветинской. План удался. Когда мы были уже совсем близко от станицы и красные снова стали нас настигать, раздались ружейные выстрелы. На вершине холма залегла цепь седовласых казаков, которые вышли защищать свою станицу. Мы и небольшие группы и одиночки из нашего полка, успевшие добраться до станицы, были спасены. Выпив воды и подкрепившись, мы через несколько часов пришли в себя. К вечеру все собрались. Оказалось, что в ротах осталось по 10–20 человек, остальные погибли или, раненные, были добиты красными. Несколько дней мы стояли в станице, переформировываясь и ожидая пополнений. Через неделю мы были снова в боях. Впоследствии эти бои вошли в историю как Второй кубанский поход.

В средних числах сентября 1918 года меня и еще нескольких добровольцев моего возраста вызвали в штаб полка и, расспросив, кто учился в каком классе и в какой гимназии, сообщили, что из штаба армии получен приказ о демобилизации учащихся старших классов. Нам выдали документы и отправили в Ставрополь. После двух месяцев походной жизни и напряженных боев было особенно приятно попасть в нормальные условия. Отдохнув, я начал усиленно заниматься немецким языком. Экзамен прошел удачно и сразу же начались занятия в гимназии. После всего пережитого я занимался с большой охотой и интересом. Однако нашему поколению было суждено выпить горькую чашу русской революции и гражданской войны до дна.

В начале октября стало известно, что сильная группа красных (40 000 штыков и сабель, 60 орудий) ведет наступление на Ставрополь, и малочисленные силы Белой армии с трудом держатся. Утром 14 октября красные подошли вплотную к Ставрополю; добровольческие части поспешно оставляли город. Поезда были переполнены бегущими жителями. Люди устраивались на крышах вагонов и на открытых площадках. Даше и Лизе удалось занять место на площадке открытого вагона и они уехали в направлении Кавказской, чтобы далее ехать в Белую Глину, где находились родители с Ларочкой и Шурой. Было холодно, девочки очень продрогли, но нашлись добрые люди и дали им бурку, чтобы укрыться. Я решил вернуться в Добровольческую армию, но все было в движении, и когда я обратился к одному офицеру отходящей пехотной части, он отказался принять меня, ссылаясь на то, что для меня нет винтовки. Думаю, он не хотел брать на себя ответственность за мальчика в гимназической шинели. Проходя по 3-й Александровской улице, я увидел, что около дома О.К.Озерова стояла артиллерия в несколько орудий. Солдаты поили лошадей, а из дома выносили офицерам и солдатам еду и воду. Я подошел к группе офицеров и спросил, кто старший. Мне указали на полковника Кононова, который согласился принять меня добровольцем в свою батарею в команду связи. Мне выдали винтовку, и батарея двинулась вниз по 3-й Александровской.

Когда мы выходили из города, красные уже занимали тот район, где я вступил в батарею, и по нас открыли огонь. Батарея шла на северо-восток в направлении села Надежды и, поднявшись на холмы, заняла позицию и стала обстреливать цепи красных, которые выходили уже из Ставрополя. Команда связи батареи соединилась с цепью нашей пехоты, занявшей позицию впереди батареи. Завязался ожесточенный бой, продолжавшийся до вечера. Красные усиленно поливали нас артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем. Среди нас было много раненых и убитых, и мы облегченно вздохнули, когда с наступившей темнотой перестрелка утихла. Нашу батарею отвели в село Надежду. Меня назначили связным в штаб Самурского пехотного полка. Штаб расположился в большой крестьянской избе из двух комнат. В одной отдыхали старшие офицеры, другая была битком набита связными из разных частей полка, курьерами, адъютантами, молодыми офицерами. Места сесть я не нашел и пришлось дремать стоя. Я взглянул на свое любимое гимназическое пальто — оно было в сплошной грязи. К концу ночи я получил местечко на лавке, но отдохнуть не пришлось.

Начинался утренний рассвет. Где-то неподалеку завязалась ружейная и пулеметная стрельба. Прискакали курьеры, появился командир Самурского полка и другие старшие офицеры. Связным было приказано спешно отправиться в свои части и передать распоряжение о немедленном отходе из села Надежды. Выскочив из избы, я бросился бежать в том направлении, где с вечера стояла наша батарея. Было сыро, промозгло, моросил дождь, село было в тумане, ноги скользили в грязи, бежать было трудно. Стрельба стала слышна совсем близко, и не только сзади, но и справа и впереди. Я спросил старика-крестьянина, выглядывавшего из хаты, не видел ли он батарею, которая была тут расквартирована. Он сказал, что белые ушли из села, а красные его заняли, и посоветовал, круто повернув влево, выйти за околицу на холмы, но быть осторожным, так как и там уже красная конница. Я побежал в указанном направлении и за селом стал подниматься на холм. С вершины его я сразу увидел совсем недалеко справа конную лаву. Дальше с левой стороны тоже стояла конная лава. Какая из них наша, какая красных — трудно было определить. Они стояли одна против другой и не двигались, как бы выжидая. Шла перестрелка, и вокруг меня все время свистели пули.

Инстинктивно я бросился бежать к лаве, которая была дальше и левее. Я молил Бога, чтобы кавалерия не пошла в атаку, пока я не добегу до всадников, иначе мне конец. Подбегая, я увидел белую повязку на папахе казака и понял, что попал к своим. В этот момент я услышал шум и крик, — красные пошли в атаку. Наши казаки дрогнули, стали поворачивать лошадей и отходить. Я напряг все силы, стараясь добежать до ближайшего всадника. Я кричал, чтобы он подождал меня, но он не обращал на меня внимания. Сознавая, что красные меня зарубят, я побежал так, как никогда в жизни, и заметил, что расстояние между мной и всадником стало уменьшаться. Наконец я догнал его и ухватился за хвост лошади. Казаки перешли вскачь. Я не знаю, как я успевал так быстро переставлять ноги, чтоб не упасть; не помню как долго продолжалась эта бешеная скачка. Неожиданно казаки остановились.

Едва переводя дыхание, я пошел в тыл. Вдали увидел батарею, от которой отделилась подвода и приблизилась ко мне. Я лег в нее совсем без сил. Когда подъехали к батарее, я не мог подняться и отрапортовать. Впрочем, этого никто не требовал, наоборот, полковник Кононов подошел и участливо спросил, как я себя чувствую, сожалея о случившемся недоразумении. Оказывается, еще в селе Надежде за мной была послана подвода в штаб Самурского полка, но штаб уходил, и меня не могли найти. Позже, уже в поле, полковник Кононов узнал меня по гимназической шинели и выслал за мной подводу.