Русская судьба : Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

5. Бои на Северном Кавказе

Знакомые офицеры советовали мне вступить в любую из воинских частей, формировавшихся в Ставрополе. Я познакомился с полковником Тимченко, который формировал Третью северо-кавказскую стрелковую роту. Он предложил мне, как кавалеристу, создать команду конной связи при роте. Так как лошадей не было, решено было принимать добровольцев со своей лошадью и седлом. Через две недели в команду вступило 25 человек. Большинство были моими родственниками, друзьями и приятелями (Иван Жадан, Сергей Степаненко, Василий Дмитриев и другие). Не теряя времени, я стал заниматься со своей командой кавалерийскими построениями, применяющимися в боях.

К концу января 1920 года красные продолжали теснить Добровольческую армию и заняли часть Ставропольской губернии. Наша Третья северо-кавказская рота пополнялась добровольцами, в большинстве учащимися местных гимназий в возрасте 15–16 лет, и насчитывала уже около 150 человек. Четыре унтер-офицера Самурского полка усиленно готовили добровольцев, учили, как обращаться с винтовкой, рассыпаться в цепь, строить каре для отражения кавалерийской атаки. Нужно было спешить, так как красные приближались к Ставрополю.

В ночь с 19 на 20 февраля нашей роте было приказано занять позицию около бойни на северо-восточной окраине Ставрополя. Морозную ночь мы провели почти без сна, ожидая наступления красных, но до утра все было тихо. Потом мы получили сообщение, что красные задержаны нашими частями верстах в двадцати от Ставрополя. Роту сняли из окопов и разместили в помещениях бойни, чтоб дать людям возможность поесть и отдохнуть. Я отпросился у полковника Тимченко на два часа повидать семью, вместе с двоюродным братом Иваном Жаданом и Сергеем Степаненко. Дома нас встретили радостно. Мать накормила до отвала, сестры и братишка Шура старались нам чем-нибудь услужить. Отец позаботился, чтобы снабдить нас всем необходимым в походе, главное, деньгами. Два часа пролетели быстро, нужно было уезжать. Расставание в этот раз было особенно грустным. Всех охватило тоскливое предчувствие. Вся семья стояла на балконе, пока мы, махнув в последний раз рукой, не скрылись за поворотом. Это было мое последнее свидание с семьей. В момент расставания теплилась надежда на встречу, не верилось, не хотелось верить, что это навсегда. Увы, надежда не сбылась. Миллионы русских людей были разъединены и разбросаны по всему миру, унося в сердцах горе и неизгладимую боль от потери близких. По российской земле, пропитанной кровью и слезами, шли тираны, покорявшие слабость людскую жестокостью и насилием.

Мы вернулась вовремя. Только что был получен приказ занять позицию в окопах. Красная конница приближалась. Рота притаилась в напряженном ожидании, не слышно было ни одного выстрела. Значит, выдерживают характер, подпускают противника ближе, чтоб неожиданно смять его. Вдруг из окопов раздался залп. Красные приостановились, хотя среди них не было заметно потерь. Раздался второй, более стройный залп. Красные остановились и стали стрелять по окопам. После третьего нашего залпа наступила довольно продолжительная тишина. Внезапно красная конница пошла в атаку на правый фланг наших окопов. Юные добровольцы стали выскакивать из окопов и бежать к зданиям бойни. Взводные унтер-офицеры бежали им наперерез, приказывая рассыпаться в цепь и возвращаться в окопы. Но, охваченные паникой, потерявшие всякое чувство дисциплины, юные добровольцы продолжали бежать, не обращая внимания на взводных. Красные быстро их настигали. Положение становилось критическим. Полковник Тимченко, с ужасом наблюдавший происходящее, обратился к нашей команде с мольбой: «Спасите мальчиков!»

Все мы сознавали серьезность положения. Коротко объяснив задание, я скомандовал: «Команда, по коням, садись, шашки вон, в атаку марш, марш!» Наша команда вылетела из-за прикрытия и, рассыпаясь в широкую лаву и, минуя бегущих нам навстречу мальчиков, с громким криком бросилась в атаку на противника. Неожиданность нашего появления и решительность натиска смутили красных. Сперва они остановились, потом стали поворачивать лошадей и отходить. Мы преследовали их не дальше версты, чтоб не отрываться от своих частей.

Позже мы получили приказ отходить, оставив Ставрополь, и занять позиции по холмам западнее города. Когда мы проходили по главной улице, я не выдержал и, пришпорив коня, проскочил короткий квартал на 3-ю Александровскую. Мне удалось увидеть прильнувшие к оконным стеклам лица родных мне людей. Махнув рукой, я ускакал к своей команде. Мы заняли указанные нам позиции, но уже к вечеру был приказ отходить в направлении Армавира. К ночи мы вошли в большую станицу. Роту разместили в школе, команду связи — в ближайших казачьих домах.

Через некоторое время меня вызвал полковник Тимченко и сказал, что в роте среди юнцов ведутся усиленные разговоры о том, чтобы вернуться в Ставрополь. Полковник попросил меня побеседовать с мальчиками, объяснить им, что с нашей стороны никто не станет их задерживать, но указать на опасность, которая грозит им, если они попадут к большевикам.

Никто из юнцов не ложился спать. Все возбужденно взвешивали доводы за и против возвращения в Ставрополь. Меня они считали за своего, поэтому разговоры не прекратились, и те и другие обращались ко мне за поддержкой их доводов. Внимательно выслушав обе стороны, я попросил слова. Встав на скамейку, чтоб лучше всех видеть, я сказал, что ни полковник Тимченко, ни высшее командование, не будут препятствовать желающим возвратиться в Ставрополь. Я посоветовал ребятам серьезно обдумать этот шаг, так как он может стоить им жизни. Тем, кто определенно решил возвратиться, я посоветовал непременно надеть штатскую одежду и ни в коем случае не говорить, что они были в Добровольческой армии. Каждый должен придумать свою историю при возвращении в город. В ту ночь ушло десять мальчиков. Мы никогда не узнали, что с ними случилось.

Мы отступали в направлении Армавира, куда пришли в конце февраля. Рота разместилась в школе, а наша команда по частным дворам, где можно было поставить лошадей. Я и еще несколько человек остановились во дворе похоронного бюро. Хозяин указал нам, где поставить лошадей, дал для них корм и сказал, что мы можем спать в мастерской, где делались гробы. Мы заняли несколько готовых гробов — чем не кровать! Стружки использовали вместо матрасов. Я отправился к хозяину, чтоб купить у него что-нибудь из еды. Довольно неохотно он пообещал продать немного хлеба и какого-то соленого мяса. Тут кто-то из команды назвал меня по фамилии. «Как зовут вашего отца?» — спросил хозяин. Я сказал. «А дядю — Никитой Ивановичем» подхватил он. — «Дорогой мой, ты бы мне раньше об этом сказал! Ведь твой отец и дядя Никита — мои друзья». Я сказал, что со мной Ваня Жадан и Сергей Степаненко. «Зови их всех сюда» — воскликнул он и велел жене готовить ужин. Нас сытно накормили и уложили спать в постели, а не в гробы. Но отдых продолжался недолго. Утром мы должны были выступить в направлении Туапсе. Нас снова сытно накормили, снабдили продуктами и проводили, как родных.

В тот же день мы отправились по железной дороге в горы, чтобы очистить путь от зеленых. В районе Майкопа наш Третий Корниловский полк занял позиции справа и слева от железной дороги и стал медленно продвигаться вперед, прочищая прилегающие районы от скрывающихся там дезертиров и зеленых. Каждый день мы сталкивались с зелеными и теснили их в горы. 15 марта полк был переименован в Сводно-добровольческий. В это время мы вели ожесточенные бои с большими группами зеленых, занимавшими узкие проходы в горах, по которым проходила Туапсинская железная дорога.

Особенно трудный бой был у горы Индюк, где зеленые с занимаемых ими высот, с двух сторон, сильным ружейным, пулеметным и даже орудийным огнем задержали нас на несколько дней. По полученным от местных жителей сведениям, единственная возможность сбить зеленых была обойти их с противоположной стороны, где подступы на гору Индюк более пологие и открытые. На основании этих данных в штабе полка разработали план, по которому пехотные части с наступлением темноты должны перейти в форсированное наступление по горным тропинкам с двух сторон железной дороги. А наша команда конной связи должна быстро проскочить в тыл к зеленым. Операция прошла удачно. В самый разгар обстрела боковых тропинок мы проскочили смертоносную зону и вышли на другую сторону горы Индюк. В ту же ночь, поднявшись по пологой части горы на лошадях, мы спешились и атаковали орудие, из которого нас обстреливали зеленые. Нападение было столь неожиданным, что зеленые в панике побросали оружие и рассыпались по горам. Многие были взяты в плен нашими пехотинцами. В результате этих и предыдущих боев я был произведен в младшие унтер-офицеры и представлен к производству в подпоручики. Почти месяц, с 1 по 26 марта, наш полк очищал от зеленых районы, прилегающие к Туапсинской дороге, обеспечивая свободное продвижение транспортов Добровольческой армии. 26 марта мы прибыли в Туапсе для отправки в Крым.

Тут я встретил офицера, который знал меня по походам нашей кавалерийской дивизии в 1919 году. Он командовал запасным эскадроном Девятого сводного полка и в тот день грузил эскадрон на маленький пароход для эвакуации в Крым. Я очень обрадовался встрече, так как это давало мне возможность возвратиться в мой кавалерийский полк, и предложил Ване Жадану и Сереже Степаненко также в него поступить, на что они охотно согласились. Реакция полковника Тимченко на просьбу отпустить нас троих была поначалу отрицательной, но потом он согласился и оформил наш уход. Он понимал, что рано или поздно я уйду в кавалерию, а Ваня и Сережа, эвакуируясь со Сводно-добровольческим пехотным полком, должны были бы оставить в Туапсе своих лошадей. Эвакуируясь со мной, они забирали и лошадей. В тот же день, 26 марта 1920 года, мы погрузились на пароход, который взял курс на Феодосию.

6. Наступление Врангеля

За четыре дня до нашего отбытия из Туапсе генерал Деникин передал командование Вооруженными силами Юга России генералу Врангелю, который начал энергично переформировывать оставшиеся войска. В Феодосии мы узнали, что Девятая кавалерийская дивизия, в которой состоял наш Девятый уланский Бугский полк, сведена в Шестой кавалерийский полк в составе Второй кавалерийской дивизии. Полк состоял из трех дивизионов: киевских гусар, казанских драгун и бугских улан. После двухдневного пребывания в обозе, получив новое обмундирование и оружие, мы погрузились на поезд и были переброшены в полк. Еще в обозе Ваня Жадан был назначен в гусарский Киевский дивизион, Сережа Степаненко в Бугский уланский. Сергей был в одном взводе со мной вплоть до эвакуации из Крыма и потом в Галлиполи. Весь апрель и до 24 мая 1920 года наш полк был расквартирован около Перекопа. До середины мая монотонная жизнь ничем не нарушалась. Ежедневно проводились строевые и теоретические занятия. К этому времени все отпускники возвратились и отпусков больше никому не давали. Было приказано привести оружие в полную исправность. Эскадроны были снабжены полным комплектом боевых патронов и пулеметных лент. Чувствовалось, что мы готовимся к чему-то серьезному, хотя никто не знал ничего определенного.

24 мая занятий не было и солдатам предложили хорошо отдохнуть. С темнотой полк двинулся в направлении Перекопа, соблюдая необходимую осторожность. Курить было запрещено. Примерно в полночь мы подошли к Перекопскому валу, где нам было приказано спешиться и была дана команда «вольно», что означало, что нам разрешено не только сесть, но даже прилечь на землю, не отпуская лошадей. Одни из солдат, привязав повод лошади к ноге или руке, сразу же заснули. Другие, кто стоя, кто сидя, перебрасывались словами о предстоящем наступлении, сознавая всю серьезность приближающегося события.

В три часа утра 25 мая 1920 года раздался выстрел из тяжелого орудия, и сразу же орудийные выстрелы загрохотали по всему Перекопскому фронту. Это был сигнал к наступлению. За Перекопским валом послышалась ружейная и пулеметная стрельба и удаляющийся гул танковых моторов. Началось наступление пехоты марковцев и корниловцев с сопровождающими их танками. Было приказано: «По коням!», «Садись!». Наша дивизия двинулась через вал и на рысях в боевом построении приготовилась к атаке на медленно отходящую Латышскую дивизию большевиков. Уже рассвело, и вдали были ясно видны цепи отходящего противника. Справа от нас наступление вели марковцы, где-то левее были корниловцы. На рысях мы быстро продвигались вперед, обошли горящий танк и находились на расстоянии ружейного выстрела от большевицких цепей. При виде конницы отступающие большевики ускорили шаг. Левее нас цепь бегом стала перестраиваться в каре, чтоб встретить кавалерию. Каре оказалось против третьего эскадрона, которым командовал ротмистр Гудим-Левкович. Раздалась громкая команда: «Шашки вон, пики к бою, в атаку марш, марш!». Наши эскадроны с криком «ура!» перешли в галоп и помчались на беспорядочно стреляющих и бегущих красных.

Вдруг слева раздался стройный ружейный залп, потом второй, и мы увидели, как каре латышей в упор расстреливало наш третий эскадрон. Гудим-Левкович, находясь впереди эскадрона, врезался в каре и мы увидели, как он был поднят на штыки латышами. В тот же миг третий эскадрон стал рубить шашками и колоть пиками латышей в каре. Им на помощь бросился второй эскадрон и через несколько минут ни одного латыша не осталось в живых. Третий эскадрон потерял двух офицеров и половину всадников. Наша Вторая конная дивизия генерала Морозова быстро продвигалась вперед и к вечеру уже была верстах в 15-ти на северо-запад от Перекопа.

После короткого отдыха в ночь с 25 на 26 мая дивизия была направлена на восток, в тыл красных, занимавших Первоконстантиновку и Владимировку. К полудню следующего дня красные оставили оба села, теснимые дроздовцами с запада, а нашей конной дивизией — с севера. Атакуя красных под Строгановкой, мы прижали их к Сивашу, где было взято много пленных, орудий и пулеметов.

Продвигаясь с боем, дивизия к вечеру 27 мая достигла хутора Бальтазаровского. 28 и 29 мая прошли в усиленных боях со свежими подкреплениями красных. 30 мая, в стремительной атаке, Корниловская дивизия и наша Вторая конная дивизия генерала Морозова разбили противника и заняли Каховку. Там мы захватили около 1500 пленных, обозы, орудия и пулеметы. Преследуя конницу большевиков, отступавшую на северо-восток, мы у деревни Любимовка на левом берегу Днепра снова захватили пленных и оружие. Вся первая половина июня прошла в ежедневных боях. Большевики подбрасывали все новые подкрепления. 17 июня наши части, под командой начальника Дроздовской дивизии генерала Витковского, их разбили в районе Щербакова. Затем, в ночь с 19 на 20 июня, наша дивизия была брошена в направлении Вальдгейма, в тыл армии Жлобы.

7. Разгром армии Жлобы

Красные войска под командой Жлобы в это время вели наступление на Мелитополь, тесня наш Донской корпус. У них было до 12 ООО всадников и 7500 человек пехоты. С нашей стороны были сосредоточены: на правом фланге — две Донских дивизии, в центре — Корни-ловская дивизия, левее ее — Дроздовская, а еще левее — Тринадцатая пехотная дивизия, которой были приданы три бронепоезда, всего около 11 000 человек. Белые войска были расположены полукругом, в центре которого находились войска Жлобы. Вторая конная дивизия ген. Морозова, в которой я был вахмистром первого эскадрона Девятого Бугского уланского дивизиона, заняв местечко Вальдгейм на рассвете 20 июня, замкнула круг с севера.

Наш дивизион был отведен в балку, где нам объявили, что мы будем резервом и прикрытием штаба дивизии, расположенного на кургане к востоку от нас. Дивизия ушла на юг, откуда была слышна орудийная стрельба. Все офицеры дивизиона были вызваны в штаб. Остался только Олег Доброгорский, с которым мы подружились в боях и походах 1919 года. Около полудня дозорные донесли, что с юга к нам приближается в туче пыли кавалерия. В бинокли мы видели, как по открытой равнине прямо на нас движется быстрым аллюром несколько тысяч всадников; видны были также артиллерийские упряжки и пулеметные тачанки. Нужно было быстро что-то предпринимать, чтобы эта несущаяся лавина не растоптала наш дивизион в 160 всадников и не захватила штаб дивизии. Учитывая, что красные сильно потрепаны наступающими добровольческими частями и в панике бегут на север, я предложил Доброгорскому подождать, пока их кавалерия подойдет к нам совсем близко, и атаковать ее. У нас уже не было времени уйти вправо или влево. Надо сказать, что поручик Доброгорский, проявлявший иногда большую храбрость, ровностью характера не отличался. Он заявил, что плохо себя чувствует и просит меня принять командование.

Было мне тогда 18 лет. Я принимал участие в войне со второго кубанского похода и приобрел достаточный опыт. Не медля ни минуты, я скомандовал: «Дивизион, слушай мою команду, по коням садись!» Выстроив дивизион развернутым фронтом, я приказал пулеметчикам занять позицию — два пулемета на правый фланг, два на левый, и приказал стрелять только по моему знаку. Находясь в балке, мы не были видны красным. Все наше внимание было сосредоточено на них. Нервы были сильно напряжены. Только внезапный, неожиданный натиск мог смутить противника, силы которого в десятки раз превосходили наши 160 шашек. Гул конницы усиливался, и уже простым глазом виден был командир, скакавший на серой лошади. К нему жалось несколько всадников. Позади развернутым фронтом несся полк конницы. Дальше мчалась масса всадников, потерявших строй, а за ними артиллерия и пулеметы на тачанках. Когда красные приблизились на расстояние 200–300 шагов, я дал знак пулеметчикам, и они открыли огонь. Лошади и всадники противника стали валиться на землю. Среди большевиков возникло сильное замешательство. Они бросились в правую сторону, открывая нам свой левый фланг. Время было для атаки. Не знаю, слышна ли была моя команда в общем гуле тысяч конских копыт и пулеметных выстрелов, но я крикнул изо всех сил: «Шашки вон, пики к бою, в атаку марш, марш!» и выскочил из балки. Дружно, с места в карьер, дивизион бросился за мной. Врезавшись в обезумевшую жлобинскую кавалерию, мы рубили шашками и кололи пиками тех, кто пытался сопротивляться, минуя тех, кто соскакивал с лошадей и бросал оружие. Врезаясь в гущу неприятельской кавалерии, мы вносили смятение и панику не только в близкие к нам ряды, но и в остальную конницу. Скоро она рассеялась по обширной равнине. Многие хлестали лошадей, стараясь ускакать от нас подальше, остальные бросали оружие и сдавались в плен. На поле боя были брошены артиллерийские орудия и тачанки с пулеметами. Наша атака оказалась удачной потому что мы напали неожиданно и потому, что атаки с пиками наперевес всегда наводили панику на красных. Преследовать неприятеля не имело смысла, и я собрал дивизион. Выяснилось, что у нас ранен только один всадник. Раненых красных в поле перевязывал наш фельдшер Яченя со своим помощником. Я выделил из дивизиона нескольких всадников для охраны многочисленных пленных и для сбора брошенных лошадей. Когда всё успокоилось, я передал командование поручику Доброгорскому. Потом мы узнали, что из штаба дивизии наблюдали нашу атаку. Скоро оттуда вернулись наши офицеры. Командир дивизиона полковник Дриневич стал благодарить поручика Доброгорского за удачную атаку. Поручик ответил: «Господин полковник, дивизионом командовал и повел его в атаку вольноопределяющийся Павел Жадан».

Примерно месяц спустя, на одной из наших непродолжительных стоянок на отдыхе, нашему дивизиону приказано было выстроится в пешем строю. Пришел командир полка и вызвал меня перед строем. Прочтя выдержку из приказа по 1-му Армейскому корпусу за № 505 от 1920 года, командир полка украсил мне грудь Георгиевским крестом[1].

8. Бои в Северной Таврии

После разгрома Жлобы наша конная дивизия была брошена в район Большого Токмака, где свежие части красных начали наступление. К 23 июня красные были отброшены на север и наступило непродолжительное затишье. В начале июля бои с красными велись в районе Чингули и Сладкой Балки. 12 июля мы перешли в наступление в направлении Орехова. При содействии Третьего Дроздовского полка мы заняли Орехов, а к вечеру и Жеребец. 14 июля большие силы красной конницы стали теснить нашу дивизию, и мы вынуждены были оставить Орехов; но к вечеру он снова был в наших руках, при помощи подоспевших дроздовцев.

С 16 июля наша дивизия принимала участие в боях у Аул-Жеребца. К 20 июля противник был разбит. Александровск был занят нашими войсками. Но в ночь на 21 июля был приказ оставить Александровск и отойти в исходное положение. Наша Вторая конная дивизия была оттянута в деревню Васиновку, к северо-востоку от Жеребца. До 25 июля мы вели бои в районе Большого Токмака.

С 25 по 29 июля большевики наступали и вышли на линию сел Дмитриевка — Зеленый Пад — Черненька на левом берегу Днепра. На рассвете 30 июля наша дивизия в составе конного корпуса под командой генерала Барбовича, выйдя в тыл противника, двинулась на Черненьку. В удачном бою корпус взял около 2000 пленных и три орудия. В боях 31 июля наша дивизия вместе с Второй Донской казачьей и Тридцать четвертой пехотной дивизией захватили 1200 пленных и три орудия. С 1 августа наш конный корпус вел бои в районе Большой Каховки. К 7 августа корпус занял район Константиновка — Антоновка — Дмитриевка.

Ночью 7 августа дивизия находилась в селе Дмитриевка. Я был взводным первого взвода первого эскадрона дивизиона Бугских улан. Квартирьеры отвели моему взводу два смежных крестьянских двора. Перед сном я вышел из хаты, чтобы проверить, достаточно ли корма у лошадей. Не успел я всех обойти, как во двор влетел связной от командира эскадрона с приказанием немедленно седлать лошадей и строиться, так как на северную часть села наступает конница красных. Я разбудил всадников и мы примкнули к строящемуся эскадрону. Выйдя на окраину села, эскадрон развернулся в лаву и стал медленно продвигаться вперед. Ружейный и пулеметный огонь усилился.

[1] По окончании Гражданской войны выяснилось, что в дальнейшем Георгиевским крестом никого более не награждали. Таким образом, Павел Васильевич оказался последним георгиевским кавалером. — Л. В. Ж.