Русская судьба : Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нам пришлось отходить с боем вдоль линии железной дороги Ставрополь — ст. Кавказская. Скудное питание и ежедневные бои истощили наши силы. В одном из сараев мы обнаружили арбузы и жадно на них набросились. Многие заболели дизентерией. Серьезно заболевших отправили в лечебницу на станцию Кавказскую. Среди них оказался и я. Но вместо больницы я поездом пробрался в Белую Глину, где находилась вся наша семья.

2. В тылу

Отдых среди своих в домашней обстановке, в чистом белье, на чистой постели излечил дизентерию за неделю. В начале ноября мы узнали, что Ставрополь снова занят Белой армией. Даша, Лиза и я стали готовиться к возвращению туда, чтобы продолжать наше учение.

За 19 дней пребывания красных город стал грязным. Многие ограбленные дома и магазины стояли с разбитыми окнами и дверями. Улицы, бульвары и роща были загажены лошадьми и людьми. Оставшиеся в городе жители с ужасом вспоминали пребывание красных. Напуганные грабежами, изнасилованиями, расстрелами без суда, они старались сидеть по домам и не показываться на улицах. Продуктов не хватало. Добровольческую армию жители встретили с большой радостью. Жизнь в Ставрополе постепенно входила в нормальную колею. Некоторые общественные здания были заняты под больницы. На улицах стали появляться выздоравливающие военные. Около Осетинских казарм, на верхней и на нижней площадях, шла военная подготовка пополнений Добровольческой армии. Успехи Белой армии на фронтах борьбы с большевиками нас радовали и ободряли.

Уже к Рождеству 1918 года Ставрополь был в глубоком тылу. У многих горожан стала появляться уверенность в победе белых. Но в сельской местности положение было другое: чувствовалось напряжение и беспокойство, хотя явных причин этому не было. Нападения и грабежи прекратились, но уверенность в будущем исчезла. Много земли осталось незасеянной. Владельцы больших земельных участков стали искать заработка в городах. Многие тавричане перевезли свои семьи в Ставрополь или в Екатеринодар.

Революция и политическая пропаганда обострили у крестьян стремление к земле, которую им обещали левые партии. Они с нетерпением ждали решения вопроса о земле и от власти, освободившей их от большевиков. Увы, в самом начале военных успехов на фронте, в Добровольческой армии не оказалось политически прозорливых деятелей государственного масштаба, способных подойти к решению земельного вопроса, чтобы закрепить за собою крестьянство. Результаты этой политической ошибки сказались через год. Последовавшая затем земельная реформа генерала Врангеля пришла слишком поздно.

Зимой 1918-19 года наша семья уже не жила на Кугульте. Мама с Ларой и Шурой жили в Белой Глине, а Даша, Лиза и я — в Ставрополе. Отец все время был в разъездах, закупая скот для снабжения Добровольческой армии, но часто приезжал в Ставрополь.

Кончая гимназию, молодежь обычно задумывается о том, в какой университет поступать, что изучать, чтобы обеспечить свое будущее. Моим сверстникам было уготовано другое. Революция и гражданская война заставили нас больше думать об общероссийской трагедии, чем о личной жизни. Стоял вопрос не о том, в какой университет, — а в какой полк поступать, чтобы спасать родину от гибели и тирании большевиков. В усиленных занятиях время от Рождества до пасхальных каникул пролетело быстро. Уже перед Пасхой в нашем классе кончавших гимназию стал обсуждаться вопрос, кто поступит в Добровольческую армию. Оказалось, что, за исключением четырех человек, — весь класс.

Павел Будилов решил поступить во флот и стал уговаривать меня и Алексея Каплана записаться вместе с ним. Мы решили во время пасхальных каникул поехать в Екатеринодар, где находилась комиссия по приему добровольцев во флот. В комиссии нас встретили приветливо, дали полную информацию об условиях приема. Выяснилось, что мы должны дать обязательство служить во флоте минимум три года, а при решении поступить в морское училище, обязательство увеличивалось на многие годы.

Мы никогда не были в Екатеринодаре и решили пойти осмотреть город. В центре встретили офицера, приятеля старшего брата Алексея, который взялся нас провести. Нам бросилось в глаза, что по улицам ходит гораздо больше офицеров, чем в Ставрополе. Все они, молодые, здоровые и веселые, прогуливались не спеша и с удовольствием. Большинство были хорошо одеты, с погонами старых русских полков. Кроме них, попадались корниловцы, дроздовцы, марковцы, но они были одеты очень скромно, даже бедно. Многие хромали или несли руку на перевязи. Ответ на наш вопрос: «Кто эти офицеры-щеголи?» нас поразил. Оказалось, что они надели погоны только после занятия Екатеринодара Добровольческой армией и еще не решили — поступать им в армию или нет. Таких вояк были десятки тысяч во всех городах, занятых белыми. Во время пребывания красных они не только прятали свои формы и погоны, но и нарочито превращали себя в бродяг с обросшими щетиной щеками. Нам было очень неприятно все это слышать.

Наш поезд уходил поздно ночью, и знакомый офицер повел нас поужинать в ресторан, который посещали главным образом фронтовики: цены в нем были умеренные и кормили неплохо. Ночью этот ресторан был закрыт, и наш знакомый предложил показать нам другие рестораны, которые посещают щеголеватые офицеры и штатская молодежь, избегающая армии и фронта и зарабатывающая большие деньги спекуляцией в тылу. Когда после ужина мы попали в дорогой ресторан, переполненный шикарными женщинами, блестящими офицерами, изящными молодыми людьми в штатском, было впечатление, что мы попали на пир во время чумы. По дороге на вокзал мы зашли еще в один ресторан, где была уже настоящая вакханалия перепившихся мужчин и женщин, забывших свое человеческое достоинство. Мы вышли с омерзением, не присев за стол.

На вокзале мы делились впечатлениями пережитого в Екатеринодаре дня. Наш новый знакомый уезжал на. фронт на следующий день. Ему — старому фронтовику, воевавшему в Добровольческой армии со дня ее основания, было особенно горько смотреть на разгул, спекуляцию и беззаботную жизнь в тылу. Высказанная им мысль: «С этой тыловой рванью нужно поступать так, как поступают большевики — мобилизовать и на фронт!» вполне соответствовала нашему настроению.

По приезде в Ставрополь Алексей Каплан, Павел Будилов и я старались поступить в одну часть, но это не удалось. Алексей поступил в казачьи части, где служил один из его братьев, Павел — в Черноморский флот, а я в кавалерию Девятого уланского Бугского полка. В мае мы окончили гимназию и сразу же уехали в свои части. Я поехал в Таганрог, где находился обоз второго разряда моего полка. Отец провожал меня словами: «Вперед не рвись, но и от других не отставай».

Меня зачислили в учебную команду 21 мая 1919 года. Командиром был ротмистр Булгаков. Занятия были трудные и напряженные. В кратчайший срок нужно было пройти не только кавалерийские и пешие построения, но и верховую езду, вольтижировку, употребление пики верхом на лошади и в пешем строю. Много времени занимали устные занятия и изучение уставов. Поздно вечером, совершенно измотанные, мы валились в постели, чтоб рано утром снова начинать трудный день. В учебной команде были исключительно вольноопределяющиеся, поэтому занятия проходили успешнее и быстрее обычного. Те, кто быстро усваивал верховую езду и построения, выделялись в отдельные группы. Успевающие в этих группах, по определению ротмистра Булгакова, считались закончившими учебную команду и отправлялись на фронт. С детства я ездил верхом на лошади с седлом и без седла, быстро освоился с построениями, и через три недели ротмистр поздравил меня с окончанием учебной команды.

3. На фронте

На следующий день я уехал на фронт. Бои в июне 1919 года шли севернее и западнее Полтавы. В Полтаве я узнал, что мой полк находится около Конотопа. Верст за 30 на небольшой станции выяснилось, что дальше поезда не идут, так как под Конотопом идут бои, а в тылу нашей кавалерии остались группы разбитых красных войск, которые стремятся прорваться к своим. Идти дальше пешком было равносильно самоубийству. На станции я заметил бравого поручика в папахе с волчьим хвостом, требовавшего от начальника станции паровоз, чтоб ехать дальше. Я подошел и представился, сказав что и мне нужно ехать в том же направлении. Поручик был доволен и попросил меня узнать, есть ли у нас еще попутчики. На станции было всего несколько человек, и из них двое — солдат и унтер-офицер — тоже ожидали возможности пробраться к Конотопу. Нас оказалось уже четверо, поручик стал требовать настойчивее, и начальник станции наконец дал нам паровоз и один вагон.

До следующей станции мы добрались благополучно. Там я узнал, что обоз первого разряда нашего полка находится в соседнем селе. Я разыскал его, получил верховую лошадь и к вечеру уже был в полку. Старший офицер Девятого уланского Бугского полка полковник Выгран назначил меня в первый взвод первого эскадрона. Командиром эскадрона был ротмистр Явленский, взводным командиром — корнет Доброгорский, а взводным — старший унтер-офицер Горлов. Вахмистр эскадрона Денега, старый солдат полка, был уже в чине подпрапорщика и впоследствии был произведен в офицеры за боевые заслуги. Горлов и Денега, простые люди, хорошо обращались с подчиненными, были настоящими друзьями, которых все уважали и слушались, а в бою были исключительными храбрецами.

На следующий день, рано на заре, мы выступили и, быстро продвигаясь, стали обходить Конотоп с юга. Вскоре мы увидели, как из прикрытия показалась красная кавалерия, примерно целый полк, и стала рассыпаться в лаву, прикрывая подход к городу. Наш полк перешел в боевое построение и на рысях, развернутым фронтом, стал приближаться к городу. Красные открыли ружейный огонь. Когда мы подошли довольно близко к лаве красных, раздался приказ: «Шашки вон, пики к бою, в атаку марш, марш!» Полк перешел в галоп, потом в карьер, и с криком «ура!» мы атаковали красных. Они не выдержали нашего натиска и стали отходить, разбившись на три группы, одна — вправо, другая — влево, а центральная группа, примерно в два эскадрона, отступала к роще, расположенной перед городом. Наш первый уланский эскадрон оказался в центре, и мы стали их преследовать.

Мы уже совсем настигали их, как вдруг у красных произошло замешательство. Лошади и всадники стали куда-то проваливаться и падать. Некоторые всадники соскакивали с лошадей и, с трудом переступая, двигались нам навстречу. Когда мы подскакали ближе стало ясно, что красные влетели в болото. Всадников мы взяли в плен, большинство лошадей удалось вытащить. Лошади у красных были лучше наших и мы стали выбирать, кому какая нравилась. Я взял темно-гнедого крепкого коня, с которым не расставался во все время нашего похода до Орла и в боях с партизанами под Таганрогом. Под натиском нашей пехоты с востока и конницы с юга и северо-востока, город Конотоп был занят без труда и красные стали отходить на северо-запад.

Наш полк задержался в Конотопе на два дня и нам разрешили осмотреть город, пре-упредив, чтобы мы не заходили в дома и ни в коем случае ничего ни у кого не брали. Я шел с Цыхоней, самым молодым нашим вольноопределяющимся (ему было пятнадцать лет), по одной из главных улиц. Вдруг из дома вышел солдат нашего взвода Семенчук, нагруженный какими-то вещами, а за ним выскочили две плачущие женщины, умоляя им что-то вернуть. Когда Семенчук приблизился к нам, мы в один голос потребовали, чтоб он немедленно возвратил все женщинам. Улыбаясь, Семенчук заявил, что это не наше дело. Схватив его с двух сторон, мы сказали, что не позволим позорить наш полк грабежами, и потребовали возвратить все вещи добровольно, пригрозив, что иначе мы силой заставим его это сделать. Видя нашу решительность, Семенчук возвратил награбленное. Мы не огласили этот случай, но предупредили, что если подобное повторится, то доложим командиру.

Через два дня наш полк выступил в северо-западном направлении. Почти в непрерывных боях мы прошли Нежин, Ахтырку, Сумы и подошли к реке Сейм на линии Курск — Чернигов. За Сеймом, на стыке трех губерний, Черниговской, Курской и Орловской, природа стала резко меняться, а с нею и условия жизни крестьян. Почва становилась более песчаной, постройки в деревнях и селах меньше и беднее, чем на юге. Эта бедность особенно поражала в Орловской губернии. Дворы были пусты, не было необходимого инвентаря; одежда, обувь, избы — все поражало своим убожеством. Жители на юге, в надежде на лучшее будущее, доброжелательно относились к Добровольческой армии, хотя война всем надоела и всем хотелось спокойной жизни. В Орловской, Курской губерниях и в других областях к северу, куда продвигалась Добровольческая армия, крестьяне вначале присматривались к белым, как бы сравнивая их с ушедшими красными. Скоро они увидели, что белые менее требовательны, а иногда и деньги предлагают за еду и полученные услуги. Однако появление местных помещиков с требованиями к крестьянам возместить убытки за пользование их землей во время пребывания большевиков, пугало крестьян и отталкивало их от Белой армии.

Добровольческая армия успешно продвигалась в направлении Орел — Севск. Каждодневные бои и стычки с красными физически выматывали, но дух был крепкий. Добровольцы шли в бой с подъемом, успешно продвигались вперед. Росла надежда на скорую и полную победу. В конце августа и в начале сентября 1919 года мы вели бои в направлении Севска. Но неожиданно нашему полку было приказано грузиться на поезд.

4. Борьба с махновцами

После погрузки мы узнали, что нас перебрасывают далеко в тыл под Таганрог, где начали действовать партизанские отряды Махно. По прибытии туда были высланы офицерские разъезды в разных направлениях, чтобы выяснить расположение и силы махновцев.

Наш первый взвод первого эскадрона под командой ротмистра Радкевича вышел в северо-западном направлении. Около девяти часов утра мы подошли к большому селу. Встречный крестьянин сказал нам, что в селе расположены белые части. С дозорными впереди взвод осторожно двигался по широкой улице к центру села. Когда мы подошли к большой площади, мы увидели на другой ее стороне построенную развернутым фронтом кавалерию, примерно полк. На папахах некоторых всадников были белые повязки. Когда наши дозорные подъезжали к ним, в рядах кавалерии раздался крик, что-то задвигалось. Дозорные повернули лошадей и во весь карьер бросились в нашу сторону, делая знаки, чтоб мы уходили. Ротмистр Радкевич скомандовал: «Назад!», и взвод на рысях повернул в ту же улицу, из которой мы только что вышли.

Над нашими головами, из дома, который находился на углу этой улицы и главной площади села, застрочил пулемет. Пулеметчик взял прицел по головам всадников. Инстинктивно мы все легли на шеи лошадей и, пришпорив их, во весь карьер проскакивали смертоносное место. Выйдя из села, взвод рассыпался в лаву и стал обстреливать махновцев. Задача была выполнена: мы вошли в контакт с противником и примерно установили его силу. Ротмистр Радкевич послал двух курьеров с донесением в штаб полка. Наш взвод сдерживал махновских партизан, пока не подошел полк. Завязался короткий бой. Махновцы стали отходить. Мы преследовали их до темноты.

На следующий день картина повторилась: небольшая стычка с махновцами, которые, не принимая боя, уходили. Мы гонялись за ними в течение нескольких недель, стараясь окружить их или прижать к Азовскому морю. Для такой операции одного полка было недостаточно, а больше снимать с фронта командование не могло. Нам пришлось своими силами сдерживать махновцев, не давая им возможности прервать пути сообщения или занять важные пункты в районе Азовского моря.

8 октября 1919 года я заболел: высокая температура, головокружение и общая слабость. Полковой фельдшер посоветовал командиру эскадрона отправить меня в больницу в Ростов. Мне очень не хотелось в больницу. В Ростове я почувствовал себя лучше и решил проехать домой в Ставрополь, чтобы подлечиться и вернуться в полк. По-видимому, Господь указал мне этот путь; если бы я остался в Ростове, неизвестно, что бы со мной было. По приезде в Ставрополь я снова почувствовал слабость; по-видимому, и температура была повышена. Но на радостях от встречи с родителями, сестрами и братом я забыл о болезни. Отец предложил мне сходить к портному заказать костюм. У портного мне стало нехорошо, но я переборол слабость, решив, что устал от двухсуточной поездки. Я сказал отцу, что пройду в рощу освежиться, а, вернувшись, лягу отдыхать. Семья наша жила в то время у О.К.Озерова на 3-й Александровской улице, в одном квартале от рощи. Я помню, как дошел туда, дальнейшее покрыто мраком.

Оказывается, когда я упал, мимо проходила женщина, знавшая всю нашу семью. Они уложили меня в экипаж и привезли домой. Вызванный врач установил сыпной тиф и меня перевезли в больницу. В течение двух недель я был в полубредовом состоянии. По словам врачей, тиф у меня был в сильной форме, и они не надеялись, что я выживу. Только в начале декабря меня, совершенно обессилевшего, привезли домой. Через месяц я поправился и стал выяснять, где находится мой полк.

Добровольческая армия к этому времени была в катастрофическом положении. Ростов, куда меня в октябре направляли в военную больницу, был сдан, армия отошла за Дон. Огромные конные соединения Буденного вели наступление от Азовского моря до Ставропольской губернии, угрожая всему Кавказу. Обескровленная Добровольческая армия, потеряв большую часть своего состава, снаряжения и боевых припасов, отходила к Черному морю. Никто не знал, где какая часть находится.