Взлет и падение «Советского писателя»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В декабре 1947 года в общежитии Литинститута происходит типичный для того времени случай. Чекисты пришли арестовывать Эмку Манделя, который потом станет Наумом Коржавиным, в рамках борьбы с космополитизмом. Тот стал прощаться с товарищами, поцеловал тех, кто находился ближе. У Тендрякова была двойственная реакция на тот поцелуй. Потом он так изложит свои чувства в рассказе «Охота»: «Я все еще ощущал на щеке влажный Эмкин поцелуй. Как два куска в горле, застряли во мне два чувства: щемящая жалость к Эмке и замораживающая настороженность к нему. Нелепый, беспомощный, такого — в тюрьму: пропадет. А что если он лишь с виду прост и неуклюж?.. Что если это гениальный актер?.. Не с Иудой ли Искариотом я только что нежно обнимался? Влажный поцелуй на щеке…»

Сейчас трудно представить себе причины такой двойственности, но совершенно ясно другое: Тендряков в свои зрелые годы сильно изменился и, пожалуй, мог бы броситься на чекистов в бесплодной попытке защитить друга.

Он окончил институт в 1951 году, работал корреспондентом журнала «Огонек» и писал, писал много, неистово. Его произведения стали печатать в журналах «Новый мир», «Наш современник», стали выходить отдельные книги. Он быстро стал очень известным и популярным.

В 1961 году Владимир Федорович женится на Наталье Асмоловой, дочери видного энергетика. Она журналистка, москвичка до мозга костей, не чуждая творчеству. Интеллигентная семья принимает «мужичка с Вологодчины», но жить молодой семье с родителями жены и двумя братьями в небольшой квартире было не очень удобно. Володя с Наташей снимают маленькую квартиру у своих друзей в тихом Воротниковском переулке. Владимир Федорович Москву не любит, с трудом мирится с городской жизнью, она его давит, мешает работать. А уже тогда выясняется, что главным для Тендрякова в жизни является именно работа. В этот критический момент возникает интересный вариант: купить дачу у писателя Владимира Рудного в уже очень популярном поселке Красная Пахра. Рудный в поселке с первого дня, он автор популярного романа «Гангутцы», построил фундамент одной дачи, потом продал свой пай Александру Котову, снова вернулся в ДСК «Советский писатель», уже на другой участок, возвел там дачу, но, видимо, материально не выдержал, да и в семье начались сложности. Московская квартира у него была, поэтому дачу он решил продать. С этим предложением он позвонил Тендрякову. На семейном совете решили, что вариант заслуживает внимания. На осмотр дачи была командирована Наташа. Не потому, что она лучше знала природу, напротив, отличить ель от березы она могла, но с большим напряжением, а потому что Владимира Федоровича от работы невозможно было оторвать. Он сказал ей: «Поезжай, смотри, решай!»

Поселок ее очаровал, она вдруг совершенно отчетливо поняла, что им с Володей нужно жить именно здесь. Именно тихая дача — великолепный выход для человека, у которого главное в жизни — это писательский труд.

Дача была немного не достроена, внутренняя отделка отсутствовала, были настелены только «черные» полы, но в нее можно было переехать сразу. Это стало первым весомым аргументом. Вторым были денежные условия, которые выдвинул Владимир Рудный. Дача стоила сорок тысяч деноминированных хрущевских рублей. Это была колоссальная сумма, мало кто мог выплатить ее единовременно. Владимир Рудный это учел и предложил внести оговоренный аванс, а остальное выплатить в течение трех лет по мере возможности. Тендрякову можно было доверять! Третий аргумент «за»: в поселке уже тогда жило много друзей и знакомых: художник Орест Верейский, кинорежиссер Михаил Ромм, они активно агитировали Тендрякова купить дачу и стать их соседом.

Как раз в это время выходит первый двухтомник Тендрякова «Избранные произведения», и гонорара хватает на первый платеж Рудному, отделку дачи и покупку автомобиля «Волга», правда, по доверенности, но без машины дачная жизнь представлялась затруднительной. Переезд успешно состоялся, и дача стала единственным обжитым домом для Владимира Федоровича на двадцать три года, до самой его смерти.

В кабинете на втором этаже соорудили письменный стол. Столешница была сделана из большой древесно-стружечной плиты с полукруглым вырезом в ее переднем крае. Там было место для крутящегося кресла, в котором любил восседать писатель. Такая конструкция позволяла ему, практически не теряя времени, переходить от сочинения, а писал он только ручкой, к перепечатыванию написанного на машинке: она стояла сбоку на столе. При перепечатывании он сразу проводил первую правку и редактирование своих произведений. Стол был завален книгами по темам, над которыми он в данный момент работал, остальные книги стояли здесь же, в кабинете, но на полках, рассортированные по темам: проблемы физики, астрономии, психологии, истории, литературы. Этот кабинет со столом становится для Тендрякова своеобразным алтарем: его неудержимо тянет занять в нем свое место. Он чувствует буквально физический дискомфорт, если этому что-либо препятствует. Например, он приезжает в Москву, чтобы забрать из квартиры родителей жены на выходные дни дочку Машеньку. Она учится в Москве и постоянно жить на даче не может. Тендряков заходит в прихожую, намеренно не раздевается и даже не снимает с головы ушанку. После короткого приветствия он смотрит на часы и говорит, что ему срочно нужно вернуться на дачу. Григорий Львович, его тесть, говорит ему:

— Володя, зайди, отдохни, ничего не произойдет, если ты поедешь через полчаса.

Это предложение вызывает у Владимира Федоровича плохо скрываемое беспокойство. Он снова смотрит на часы и говорит:

— Нет, надо вернуться, времени нет.

Его зовет письменный стол на втором этаже дачи. Так был устроен этот своеобразный человек.

Всю жизнь он жил по поразительно четкому расписанию. Подъем в восемь часов утра. Он еще до конца не проснулся, но уже вставал с постели и надевал для бега спортивный костюм, который хранился в котельной, носки и кеды. Костюм состоял из хлопчатобумажных трикотажных брюк тусклого фиолетового цвета, которые в народе называли «треники», и свитера. Треники были одеждой своеобразной: после первого надевания на них вытягивались колени, на которых в дальнейшем неизбежно появлялись дырки. Свитер, в котором он бегал, был пропитан потом до такой степени, что после высыхания буквально мог стоять в углу комнаты. Стирать его не разрешалось. Это было тяжким преступлением наряду с наведением порядка на письменном столе. Экипированный таким образом писатель выбегал на участок, где его дожидалась верная собака по кличке Тайга, чистокровная восточносибирская лайка, привезенная с Байкала. Пара, как единый организм, вырывалась с участка на простор и устремлялась к проходу в лес через Академическую аллею. Затем пара бежала по просеке, вырубленной в лесу под высоковольтную линию электропередачи. Пять километров в одну сторону и пять километров обратно. Твардовский называл эту просеку «тендряковской». Иногда их сопровождали и другие собаки поселка, но потом благоразумно поворачивали назад. Пробежка проводилась в любое время года и в любую погоду. Зимой Тендряков мог надеть лыжи, благо их на даче было множество. При этом каждый раз решалась проблема с угадыванием смазки, чтобы снег на лыжи не налипал и чтобы не было отдачи. Правда, Владимир Федорович считал, что при ходьбе на лыжах нагрузка на организм меньше, чем при беге, и при первой возможности возвращался к бегу по укатанной лыжне. Главной проблемой Наташи была покупка очередной пары кед, которые снашивались до дыр за три недели.

Поначалу молодежь — соседи, друзья, родственники — пыталась составить конкуренцию бегуну. Они приходили к началу девятого на крыльцо тендряковской дачи в модных спортивных облачениях, красивых китайских кедах и ждали его выхода. Когда он выбегал, они молча пристраивались за ним. Под лай собак и удивленные взгляды соседей кавалькада скрывалась из глаз. Затем начиналось досрочное возвращение спарринг-партнеров, лучшие держались за Тендряковым километра три, потом сдавались и грустно брели обратно. Владимир Федорович возвращался, успев собрать по дороге маленький букетик полевых цветов, который он неизменно вручал Наташе. На бегу он еще и обращал внимание на красоту окружающей подмосковной природы. По нему было незаметно, что он отпахал десять километров. Он еще делал гимнастику, упражнения с гантелями солидного веса, и потом шел под ледяной душ в ванную комнату.

Потом следовал завтрак: творог, кефир, какая-нибудь каша, стакан чая с 7–8 ложками сахара. Внутреннее напряжение писателя сказывалось на том, как он мешал в стакане сахар. Стакан был тонкостенный в старинном подстаканнике и раз в неделю разлетался на мелкие осколки от ударов ложечкой. Это было напряжение перед работой: он готовился идти в бой.

После пробежки, душа и завтрака Тендряков мысленно уже был за столом. На бегу он продумывал построение и содержание ближайших глав, поэтому наличие попутчиков не одобрял. Частенько, прибежав с прогулки, говорил Наташе:

— Встретил по дороге знакомую физиономию, на всякий случай не поздоровался, — скорее всего, опасался, что «физиономия» уведет его в сторону от формирующихся мыслей.

Еще больше не любил, если его отвлекали по пути от кухонного стола к письменному. Стоило Наташе задать какой-нибудь невинный вопрос, типа «Который сейчас час?», как он напрягался:

— Ты видишь, что я иду работать, а ты мне мешаешь!

— Легче ответить, чем бурчать!

Добравшись до письменного стола, он работал с десяти утра до шести вечера безотрывно, без отдыха и перерывов на еду. Это время, как и время его сна, в семье свято оберегалось. Его не звали к телефону, к нему никого не допускали. Старались не шуметь. Наташа недолгое время гордилась тем, что достала очень модный тогда чайник со свистком: он издавал довольно противный звук, когда вода в нем закипала. Это кончилось тем, что Владимир Федорович спустился вниз, снял свисток и спрятал его в карман. Повторная попытка водрузить свисток на чайник привела к тому, что Тендряков его снова снял и выкинул.

Он также терпеть не мог, когда был вынужден отвлекаться от работы, чтобы принять посетителей, кем бы они ни были: коллегами, друзьями, родственниками. Правда, иногда он это тщательно скрывал, улыбался, надевал маску радушия, что вводило посетителя в заблуждение. Посетитель неизменно думал, что легенды о тяжелом характере писателя сильно преувеличены или что для него Тендряков сделал счастливое исключение. Это было совершенно не так, Владимир Федорович непрошеного гостя готов был выставить за дверь.

Тендряков любил общаться с теми людьми, которые в какой-либо интересующей его области знали значительно больше, чем он. Именно поэтому в круг его друзей входило очень немного писателей, а были в нем в основном ученые. К их числу относились академик Петр Капица, а потом и его сыновья Сергей и Андрей, астроном и астрофизик Иосиф Шкловский, психолог Алексей Леонтьев, историк Рой Медведев. Они приезжали в гости в Красную Пахру, беседовали, спорили до хрипоты, говорили о жизни, сегодняшних проблемах, о ключевых вопросах науки. И Тендряков, в свою очередь, выступал перед учеными в Курчатовском институте, Московском университете и Доме ученых. Тогда астрономы и физики были озабочены улавливанием нейтрино, проблемами атомного ядра, теориями происхождения жизни на земле. Эти вопросы очень интересовали Тендрякова, причем он на равных мог общаться с самыми видными авторитетами в любой области. Если к нему в гости приезжали друзья в субботу вечером, он спускался к ним из кабинета, все садились за стол, наливали первые рюмки, а потом все застольные разговоры сводились к спорам о смысле жизни, о месте человека на земле, о том пути, по которому пойдет наша страна.

Самой большой мукой были для Тендрякова поездки в Москву — независимо от повода. Его неоднократно избирали членом Правления СП СССР и РСФСР за вклад в советскую литературу. Заседания этих правлений он своим присутствием баловал нечасто. Его выбрали Председателем общества дружбы Новая Зеландия — СССР. На этой должности он поставил личный абсолютный рекорд: за два года ни разу не был на собраниях членов общества. Без личного присутствия был избран на должность Председателя, без личного присутствия Тендрякова переизбрали. Он даже не воспользовался выгодным положением, чтобы хоть раз посетить экзотическую страну. С заграницей у него вообще были сложные отношения, хотя его книги издавались во многих странах, шли постановки его пьес. Еще на заре писательской деятельности он по приглашению побывал у своих английских коллег. «Телега» на Тендрякова пришла в ЦК КПСС раньше, чем он успел вернуться из поездки. Выяснилось, что на вопрос английских корреспондентов об его отношении к социалистическому реализму, он тут же ответил:

— Я не знаю, что это такое. В природе этого не существует. Это выдумка, миф.

После этого Владимир Федорович заграницы СССР выезжал с громадными трудностями. Это при том, что его произведения были переведены на 37 языков народов мира. Многотомники его сочинений выходили в Германии, Японии, Великобритании, в странах победившего социализма. Его включили в энциклопедию «Who is who» за 1978–79 годы.

Тендрякова тяготила необходимость походов в театр или в кино. Приходилось его долго готовить к этому событию, уговаривать, доказывать необходимость такого похода. Во МХАТе была премьера нового спектакля по пьесе Бернарда Шоу «Милый лжец» с Ангелиной Степановой в главной роли.

Отказаться было невозможно. Первое действие он отсидел довольно спокойно, с середины второго начал говорить, что сейчас уйдет. Жена попыталась его уговорить: «Сиди, сиди, неудобно. Вокруг столько знакомых!» Это не помогло: он пробрался к проходу, поднимая публику, вышел из театра, сел в машину и уехал на дачу. После спектакля Ангелина Иосифовна Степанова, принимая поздравления, спросила Наташу: «А где же Володя?» Когда Наташа рассказала это Тендрякову, тот был очень смущен, ему было стыдно, но с собой поделать он ничего не мог.

Подобная история повторилась и на кинопремьере. Это был фильм по сценарию Михаила Шатрова «6 июля» о мятеже левых эсеров и убийстве германского посла Мирбаха. Премьера фильма была приурочена к 100-летию со дня рождения Ленина. Мало того, что Тендрякова заставили картину смотреть, его еще и посадили в большой компании, куда входил и один из виновников торжества. Вскоре после начала действа Владимир Федорович поднялся с места и начал пробираться к выходу. Все ему говорили:

— Подожди. Давай досмотрим до конца. Интересно, чем кончится!